Чтение онлайн

800 евреев-трудовиков, которые выполняли это жуткое задание, знали, что будут уничтожены, как только сожгут все тела. Стояла сильная жара, когда 2 августа 1943 г. в Треблинке началось восстание под руководством еврея Зело Блоха, бывшего лейтенанта чехословацкой армии. Вооруженные в основном лопатами и топорами, восставшие захватили сторожевые вышки и помещение охраны, убив шестнадцать эсэсовцев и вахманов. Потом они подожгли часть лагеря и взяли приступом стену. Около 750 заключенных вырвались на свободу. Командование СС срочно прислало подкрепление. Эсэсовцы с собаками прочесывали окрестные леса и болота, а над ними непрерывно летали самолеты-корректировщики. Приблизительно 550 беглецов были возвращены в лагерь и казнены, кого-то убили на месте. Прихода Красной Армии в следующем году дождались только семьдесят человек.

Однако восстание было началом конца Треблинки.

Оставшиеся после пожара здания, включая газовые камеры и имитацию железнодорожной станции, разрушили, развеяли последний пепел от «жаровен». В абсурдной попытке доказать, что никакого лагеря никогда не было, всю территорию засеяли люпином. Но, как писал Гроссман, «земля извергает обломки костей, зубы, куски одежды, обрывки газет. Она не хочет хранить свои тайны».

Производственные мощности фабрики смерти в Треблинке намного превосходили возможности Аушвица-Биркенау. За тринадцать месяцев там было истреблено 800 тыс. узников, что ненамного уступает миллиону убитых в Аушвице-Биркенау за тридцать три месяца. В Треблинку в основном поступали польские евреи, небольшой процент составляли прибывшие из рейха и Болгарии, в то время как Аушвиц-Биркенау принимал «юдентранспорты» со всей Европы: из Польши, Нидерландов, Бельгии, Франции, Греции, Италии, Норвегии, Хорватии, позднее из Венгрии. В Белжеце было уничтожено около 550 тыс. человек, в основном польских евреев. Лагерь в Собиборе, где погибло около 200 тыс. человек, специализировался на евреях из Люблинского воеводства, но туда привозили на уничтожение также некоторое количество голландских, французских и белорусских евреев. Кроме того, около 150 тыс. евреев, большей частью из Польши, было убито в Хелмно, и еще 50 тыс. польских и французских евреев – в Майданеке.

6 октября 1943 г. Гиммлер выступил на конференции рейхсляйтеров и гауляйтеров в Позене (Познани). Его речь слушали также гросс-адмирал Дениц, генерал-фельдмаршал Мильх и Альберт Шпеер (хотя последний всю оставшуюся жизнь отрицал этот факт). Впервые отказавшись от стандартных эвфемизмов «окончательного решения», таких как «очищенный Восток» и «особое обращение», Гиммлер откровенно рассказал посторонним о том, чем занимается его ведомство. «Мы столкнулись с вопросом: что делать с женщинами и детьми? Я принял решение дать абсолютно четкий ответ. Я не нашел оправдания действиям, при которых мы уничтожаем, то есть убиваем или содействуем смерти, мужчин и позволяем вырасти их детям, которые захотят отомстить за своих отцов нашим детям и внукам». Пришлось принять трудное решение стереть этот народ с лица земли. 25 января 1944 г. Гиммлер снова выступил в Позене, на этот раз перед генералами и адмиралами. Они тоже должны были осознать, на какие жертвы идет СС. Война с неполноценными расами, осуществляемая его «идеологическими войсками», как снова разъяснял Гиммлер, не «позволит мстителям подняться на борьбу против наших детей». В политике тотального истребления евреев исключений не будет.

Гиммлер мог бы похвастать перед своей аудиторией, что никогда раньше столь небольшой кучке негодяев не удавалось убить такое огромное количество ни в чем не повинных людей. Сочетая наглую ложь с секретностью и неописуемой жестокостью, нацисты захватили и уничтожили около трех миллионов человек, до последнего отказывавшихся поверить в существование лагерей смерти на территории Европы, которую традиционно считают колыбелью цивилизации.

В сентябре 1943 г., после краха фашистского режима Муссолини, вторжение союзников в материковую Италию представлялось логичным развитием событий. Это к тому же сулило приобретение новых аэродромов. Однако ни цели кампании, ни способы их достижения не были четко продуманы и сформулированы. Александер, командующий Пятнадцатой Группой армий союзных войск в Италии, не сумел скоординировать действия Пятой армии генерала Марка Кларка и Восьмой армии генерала Бернарда Монтгомери. Кларк по-прежнему находился в Салерно, в то время как давно ожидаемое прибытие туда войск Монтгомери все откладывалось, хотя регулярно приходили полные оптимизма радиограммы: «Держитесь, мы на подходе!» Ситуация осложнялась еще и тем, что Монтгомери казалось, будто именно он спас Пятую армию в Салернской операции.

Улучшению отношений между союзниками никак не способствовал тот факт, что как низкорослый жилистый Монти, так и долговязый нескладный Кларк были крайне озабочены созданием своего имиджа. Кларк, расширивший штат отдела связей с общественностью при своем штабе

до пятидесяти человек, настаивал, чтобы на фотографиях был запечатлен его царственный римский профиль, за что офицеры прозвали его Марком Аврелием Кларкусом. А Монти, уподобляясь кинозвездам, стал раздавать свои фото с автографами.

Их босс, обаятельный, но неуверенный в себе «Алекс», по-видимому, считал, что планирование может осуществляться постепенно, и такой подход вполне устраивал Черчилля, который надеялся, что по ходу дела итальянская кампания перерастет рамки, предусмотренные для нее американцами. В свою очередь, Монтгомери не любил экспромтов. «Мне до сих пор ничего не известно о существовании плана боевых действий в Италии, но я к этому уже привык», – язвительно замечает он в своем дневнике. Но, как по опыту знал Александер, Монтгомери в любой ситуации делает только то, что сам хочет. Как позже писал его биограф, Александер действовал как «разумный и снисходительный супруг в трудном браке». Эйзенхауэр также не сумел повлиять на своих подчиненных и четко определить конкретные цели кампании в Италии.

Безусловно, проблема имела свои истоки в разногласиях на высшем уровне, которые возникли в 1942 г. и с тех пор мешали разработке стратегии союзных сил. Рузвельт и Маршалл были полны решимости во что бы то ни стало начать операцию «Оверлорд» в назначенные сроки. Черчилль и Брук, наоборот, считали основным театром военных действий Средиземноморье, где, по их мнению, надо было безотлагательно и в полной мере воспользоваться капитуляцией Италии. По сути, они оба сомневались, что без абсолютного превосходства в воздухе высадка в Нормандии может достичь успеха, и питали надежду, что счастливая полоса в Средиземноморской кампании сможет стать хорошим оправданием для очередной отсрочки начала «Оверлорда».

Единственным из высших американских офицеров, который разделял их точку зрения, был генерал Спаатс, командующий американской авиацией в Средиземноморье. Как и Харрис, Спаатс полагал, что с помощью одних только массированных бомбардировок можно выиграть войну за три месяца и «не считал «Оверлорд» необходимой или полезной операцией». В его планы входило продолжение наступления в Италии, форсирование реки По и даже вступление в Австрию для захвата аэродромов у границ Германии.

Безусловно, Черчилль был прав, когда, вопреки сопротивлению Маршалла, настаивал на осуществлении операций «Факел» и «Хаски». Даже если его мотивы были ошибочными, он по сути предотвратил катастрофу, в которую неизбежно превратилась бы попытка высадиться на севере Франции в 1943 г. Но теперь премьер стремительно терял доверие американцев, активно продвигая свою новую идею: захват Родоса и других островов в Эгейском море, ранее оккупированных итальянцами. Понятно, что генерал Маршалл, который подозревал, что эти «прыжки с острова на остров» в восточной части Средиземноморья представляют собой часть секретного плана по оккупации Балканского полуострова, отказывался не только участвовать в осуществлении таких операций, но и оказывать англичанам в этом какую бы то ни было помощь.

Даже Брук, ранее выступавший за проведение итальянской кампании и других операций в регионе, теперь боялся, что премьер-министра поразил, как он выразился, «родосский психоз». «Он дошел до исступления от идеи овладения Родосом, в своем воображении доводя важность этой операции до таких масштабов, когда ради одного острова можно поставить под удар отношения с президентом США и само будущее итальянской кампании… Американцы уже относятся к нему с крайней подозрительностью, что в дальнейшем еще больше ухудшит ситуацию».

Принимая желаемое за действительное, и Черчилль, и американское командование считали, что скоро окажутся в Риме. Марк Кларк не сомневался, что будет увенчан лаврами освободителя Вечного города, и даже Эйзенхауэр полагал, что итальянская столица не продержится до конца октября. Александер поспешил объявить, что к Рождеству союзники овладеют Флоренцией. На самом деле немцы недвусмысленно дали понять, что не собираются сдаваться без боя и будут вымещать злость на итальянских военных и партизанах, которые активно помогали союзникам.

В деревне близ Ачерры – городка, расположенного к востоку от Неаполя, эскадрон 11-го гусарского полка увидел, что местные жители собрались на кладбище, чтобы похоронить десятерых односельчан, расстрелянных немцами накануне. «Сразу же после того, как наши бронемашины прошли, через кладбищенскую ограду перелезли немцы с автоматами и расстреляли собравшихся у свежих могил», – говорится в донесении полка. Так ярость Гитлера, взбешенного переходом итальянцев на сторону врага, проявилась в стихийных действиях немецких солдат.