Вспомни о Флебе
Шрифт:
Но если пойти в противоположную сторону и включить ток на станции «один», тем самым они обеспечат энергией и идиран. Не было никакой возможности ограничить подачу энергии какой-то одной частью Командной Системы. Каждая станция могла отключить от сети энергообеспечения только свой отрезок колеи, и токопроводы были проложены так, что какой-то один предатель — или дурак — был не в состоянии отключить всю Систему. Стало быть, тогда и идиране смогут использовать транзитные трубы, поезда и ремонтные мастерские… Поэтому будет лучше, если он их найдёт и попытается провести переговоры или уладить дело тем или иным образом.
Хорза помотал головой. Слишком все сложно. Командная Система с её туннелями и пещерами, уровнями и шахтами, ответвлениями
Ему хотелось переспать все это. Нужно поспать. И всем остальным тоже. Он чувствовал это по ним. Машина могла свалиться, но ей не нужно спать; и у Бальведы тоже ещё довольно бодрый вид. Но по остальным можно было видеть, что им уже недостаточно просто посидеть. По их биологическим часам сейчас время сна, и было бы безрассудно гнать их дальше.
На поддоне со снаряжением были кандалы для Бальведы. Машина постоит на вахте, а он с помощью телесенсора скафандра сможет сканировать окружающее пространство в поисках малейшего движения. Это должно обеспечить достаточную безопасность.
Они закончили есть, и никто не возразил против предложения вздремнуть. Бальведу зашнуровали в латы-кандалы и забаррикадировали в одном из пустых складских помещений в стороне от перрона. Юнаха-Клосп получил приказ сесть на один из верхних мостиков и вести себя тихо, пока не увидит или не услышит что-нибудь подозрительное. Укладываясь спать, Хорза положил телесенсор рядом с собой, на одну из самых нижних балок подъёмного механизма. Он с удовольствием перемолвился бы словечком с Йелсон, но к тому времени, когда были закончены все приготовления, большинство, включая Йелсон, уже уснули. Кто привалился спиной к стене, кто лежал на полу, затемнив смотровые стекла шлемов или отвернув головы от слабого света скафандров своих товарищей.
Вабслин ещё немного побродил по станции, потом тоже улёгся, и всё стихло. Хорза установил телесенсор так, чтобы он подал сигнал тревоги, если заметит что-нибудь выше определённого минимального уровня движения.
Спал он беспокойно. Его разбудил кошмар.
За ним по гулким докам и тихим, покинутым кораблям гонялись привидения, и если он поворачивался к ним, их глаза выжидали, как мишени, как рты; и эти рты проглатывали его, и он падал в чёрный рот глаза, мимо его ледяного края, мёртвого льда вокруг холодного, глотающего глаза, а потом уже не падал, а бежал, бежал со свинцовой, вязкой медлительностью сквозь костяные пещеры своего собственного черепа, который медленно растворялся; холодная планета, пронизанная туннелями. Он ударялся о крошащийся, никак не кончающийся ледяной вал, пока обломки его не охватили, и он, пылая, снова падал в ледяной туннель, и пока он падал, из горла холодного льда-глаза и его собственного рта поднялся звук; от этого ему стало ещё холоднее, чем от льда, и звук сказал:
— ИИИиии…
Фел'Нгистра находилась там, где ей больше всего нравилось: на вершине горы. Она только что совершила свой первый настоящий подъем после перелома ноги. Это была относительно безобидная вершина, и она выбрала самый лёгкий маршрут. Но теперь, забравшись наверх и впитывая в себя окружающее, она пришла в ужас от того, в каком плохом физическом состоянии находится. Вылеченная кость, конечно, ещё немного болела где-то глубоко внутри, но и мышцы обеих ног тоже ныли, как будто она только что влезла на вдвое более высокую гору да ещё с полным рюкзаком. Потеряла всякую форму, сказала она себе.
Она сидела на самом верху гребня и через белые вершины пониже смотрела на острые лесистые зубцы предгорий и холмистую местность, где чередовались луга и рощи. Вдали простиралась равнина, на солнце сверкали реки, а границу образовывали горы, где стояла хижина, её жилище. Далеко внизу, в долинах под ней кружили птицы
и иногда с равнины долетали вспышки света от движущихся отражающих поверхностей.Какая-то её часть вслушивалась в далёкую боль в кости, фиксируя её; потом она отключила это гложущее чувство. Фел не собиралась развлекаться; она поднялась на гору не для того, чтобы только насладиться видом, а преследуя определённую цель.
Для неё много значил сам подъем; протащить этот мешок костей и плоти всю дорогу, а потом смотреть, потом думать, потом быть. Во время выздоровления она в любое время могла подняться сюда на флайере, но не делала этого даже тогда, когда предлагал Джез. Слишком просто. И быть здесь наверху для неё тогда совсем ничего не значило бы.
Фел сосредоточилась, опустила веки, прошла сквозь немой внутренний напев, немагическое колдовство, которым она вызывала духов, погребённых в её генетически изменённых железах.
Транс наступил с начальной дурнотой, так что она раскинула руки, восстанавливая равновесие, которого не теряла. Шум в ушах — шум её собственной крови, медленных приливов дыхания — стал громче, приобретая странную гармонию. Свет под веками запульсировал в ритме сердца. Она почувствовала, что хмурится, представила себе, как кожа складывается морщинами, похожими на холмы, и какая-то её часть отстраненно подумала: В этом я всё ещё не слишком хороша…
Фел открыла глаза, и мир изменился. Далёкие холмы стали вечно колышущимися коричневыми и зелёными волнами с хрупкой белой пеной на гребнях. Равнина парила от света; узор лугов и перелесков в предгорьях походил на маскировку, двигался, оставаясь на месте, как высокое здание на фоне быстро проплывающего облака. Поросшие лесом гребни стали выпуклыми отделениями гигантского деятельного дерева-мозга, а покрытые снегом и льдом вершины вокруг вибрирующими источниками света, которые можно было ещё и слышать, и обонять. Она поняла опьяняющее чувство концентрации, будто сама стала центром этого ландшафта.
Здесь, на одном из вывернутых наизнанку миров, в одном из вывернутых полых тел.
Часть этого. Рождённая здесь.
Всё, чем она была, каждый сустав и каждый орган, каждая клетка и каждое химическое вещество, и каждая молекула, и атом, и электрон, и протон, каждое ядро, каждая элементарная частица, каждый волновой фронт из энергии были родом отсюда… не только с этой орбитали (новый приступ головокружения, она потрогала снег рукой в перчатке), но из Культуры, Галактики, этой Вселенной…
Это наше место и наше время, и наша жизнь, и мы должны радоваться этому. Но делаем ли мы это? Загляни внутрь; спроси себя… Что мы тут делаем?
Мы убиваем бессмертных, изменяем, чтобы сохранить, ведём войну за мир… и с добрыми намерениями делаем то, от чего якобы целиком и полностью отреклись.
Это окончательный факт. Те люди в Культуре, которые энергично выступали против войны, исчезли. Они не долго принадлежали Культуре, они не участвовали в этой работе. Они стали нейтральными, образовали свои собственные группировки и приняли новые имена (или претендовали быть настоящей Культурой, ещё одним нюансом путаницы и нечётких границ этой Культуры). Но на этот раз дело было не в именах. В чём оно было, так это в несогласии и неловкости, вызванных этим разделением.
Ах это презрение. Мы собрали богатый урожай презрения. Наше собственное замаскированное презрение к «примитивным», презрение тех, кто покинул Культуру, когда была объявлена война, к тем, кто решился воевать против идиран, презрение, которое ощущают наши же собственные люди к Особым Обстоятельствам… презрение, которое, как мы предполагаем, должны ощущать к нам мозги… И где-то в других местах тоже царит презрение, презрение идиран к нам, ко всему человечеству, и человеческое презрение к Оборотням. Объединённое отвращение, галактика пренебрежения. Мы с нашими усердными-усердными мелкими жизнями, которым мы не можем найти лучшего применения, кроме как годами соревноваться в презрении.