Вскормленная
Шрифт:
Я встала на солнце, сперва слизывая подтаявшее, потом перешла к ритуалу зачерпывания и продавливания сквозь зубы. Кофе и чизкейк – отличная комбинация. Во всяком случае, возвышенная.
Глава двенадцатая
Случай с мусорным баком отметил начало новой фазы: эры «йогуртус интерруптус». В последующие дни мальчик-ортодокс на работе не появился, вместо него всегда была эта пышная девица, и остановить ее было невозможно. Каждый раз, как доходило до края стакана, я кричала: «Окей!», или «Все!», или «Тпру, Нелли!» – но эти призывы о помощи
Я пыталась ходить в «Йогурт уорлд». Там стакан, чтоб его, с наперсток.
Amuse-bouche, говорила я себе. Petit, chic[8], только вкус ощутить, в парижском стиле.
Но я же, черт возьми, не парижанка!
Тогда я вернулась в «Йо!Гуд» с новым планом. Когда мне подавали готовый йогурт, я уходила в переулок за магазином и сбрасывала лишнее в просторную мусорку. После чего могла блаженно наслаждаться десертом в окружении мух и вони от нагретого мусора.
Это было гнусное и гениальное решение, и оно работало, как было задумано, пока меня не поймали на декапитации йогурта с арахисовым маслом и кремом.
– Нехорош сегодня йогурт? – спросила пышная девица. Она принесла два больших пакета с мусором.
– Не очень, – ответила я быстро. – Наверное, надо было взять только кофе и чизкейк.
Она кивнула, потом вынула сигарету и вставила себе в рот. Странно было видеть, как в Л-А кто-то курит. Сигарета была ароматизированная, а я такие всегда любила. В золотые дни моей анорексии я курила ароматизированные сигареты под горячий диетический шоколад и считала это едой. А эта женщина вряд ли курение засчитывает за обед или ужин. Просто курит, потому что ей это нравится.
Я смотрела, как она втягивает и выпускает дым. Как будто она выдыхает дерево – толстый поток как ствол, и от него отходят тонкие, как ветки.
– Хочешь сигарету? – спросила она меня.
Я хотела и сказала, что да. Она прикурила мне сигарету, и я подумала о том, что она мне всегда дает что-то такое, что надо взять в рот. Эта девушка – мой кошмар?
Я перевела взгляд на три родинки у нее на шее. Было странное желание к ним присосаться.
В детстве у меня тоже были три такие родинки. Они жили на внутренней стороне правой руки, чуть ниже локтевого сгиба. У нее родинки были побольше моих, но и ее, и мои, если их соединить пером, образовывали фигуру вроде ковша Большой Медведицы.
Я их терпеть не могла: что они выступают, что они чужие, что я чувствую, как они привлекают внимание к мякоти моей руки. Вот лучше бы они на наружной стороне были. Внутренняя поверхность – она мягкая, уязвимая, она стыдливее наружной.
Было больно, когда дерматолог вколол мне новокаин, а потом выдрал их чем-то вроде дырокола. Но мне было радостно, когда их убрали, я почувствовала свободу. Сейчас у меня на руке остались три шрамика – как три крохотных облачка. Я их годами не замечаю.
– Ты здесь на постоянно? – спросила я ее, пытаясь разрядить ситуацию.
– Брата подменяю, Адива, – сказала она. – Он поехал в Израиль.
Вот это и все, что она сказала: «Он поехал в Израиль». Никаких поясняющих заявлений, вроде «у него насчет
политической ситуации там смешанные чувства», или «Он не по Праву Рождения», или «Я лично за бойкот, возврат территорий, санкции».– Это заведение принадлежит моей семье, – сказала она. – Все точки «Йо!Гуд», а я выхожу туда, где я нужна. Кстати, меня Мириам зовут.
Это было мое второе имя – на иврите. Так я Рэйчел Мередит, а на иврите – Рахель Мириам. Но я не стала ей этого говорить.
– А я Рэйчел, – сказала я. – Удивилась, что ты куришь.
– Потому что я религиозная?
– Ага. И потому что тут Л-А. Приятно встретить кого-то, кто рака не боится. Я к тому, что жизнь достаточно длинная.
– Ты смешная, – сказала она, не смеясь. – Ортодоксы курят. И пьют. Я люблю выпить. Майтай.
– Майтай?
– Тропический такой коктейль.
– Я знаю, что это. Просто выбор интересный.
– А ты еврейка? – спросила она.
– Да. Но очень, очень плохая.
– Я тоже. – Она засмеялась. – Но кашрут соблюдаешь?
– Не-а, – ответила я, затягиваясь сигаретой. Дым теплый, сладкий, коричный.
– Вот как. А я соблюдаю.
Видимо, когда она сказала, что она плохая еврейка, она совсем не то имела в виду, что я.
– Есть на Фэрфакс кошерный китайский ресторан, где делают классные майтаи. «Золотой дракон». Бывала там?
Я отрицательно мотнула головой. Попыталась себе вообразить, каково это – быть ею: есть и пить все, что на шведском столе попадется. Вот интересно, ест ли она яичные роллы, луковые блины, всю эту прелестную жареную гадость. Наверняка ест.
– А ты пьешь? – спросила она.
– Более чем, – сказала я, хотя на самом деле не пью, потому что не хочу лишние калории поглощать.
– Мне нравится пить, – сказала она задумчиво. – Особенно с родными напиваться дома. Нас восемь человек, шестеро детей. Это весело.
Вот никогда не думала, что ортодоксальный иудаизм – это весело. Всегда думала, что там сексизм и правила.
– Звучит забавно, – отозвалась я.
– Да полная mishigas[9]. – Она засмеялась, снова выпустила дерево дыма. – А ты со своими родными общаешься? Глава тринадцатая
На тринадцатый день детокса позвонил отец.
– Чему обязана такой радостью? – спросила я.
Я стояла в ванной, с мокрыми волосами, только что под душем поглотив завтрак-один.
– Рэйчел, я не знаю, что это за «детокс» такой, но матери лучше позвони немедленно.
Уж если она отца к этому припахала, значит, она в полном отчаянии.
– Скажи ей, что у меня все хорошо, – говорю я.
– Я рад, что у тебя все хорошо, но дело не в этом. А в том, что она теперь каждый день звонит мне, и я все это должен слышать.
Вызывать недовольство отца – это для меня неприятно. Он редко выражал неодобрение чему бы то ни было. Когда родители были вместе, он никогда с матерью не спорил насчет того, как она командует моим питанием. Он вместо этого водил меня украдкой по забегаловкам фастфуда в компенсацию. Когда они развелись, он женился на керамистке по имени Кристина (не еврейке), и они переехали в Беркширс. Я с тех пор его видела несколько раз в году, но серьезных проблем из-за отсутствия папочки не было. Пусть он уехал, но я хотя бы понимала свое положение.