Чтение онлайн

Меня подхватила волна бесстрашия, я была выше всего мира, трепет пробирал до костей, электричество пронизывало от волос до кончиков пальцев ног: я держала ее за руку, и она мне это позволила. Ощущение счастья – и порыв ее защитить в этой темноте кинозала. Я застыла совершенно неподвижно. Была так спокойна, так полна ощущения нашей близости, единства, что любое микродвижение любой из нас было громчайшим заявлением на всю вселенную: движение ее пальца, звук, когда она сглотнула слюну. Я могла бы поклясться, что слышала собственный пульс. И фильм шел уже не на экране, а среди нас.

Вдруг она отпустила меня, и моя рука упала на кресло. Изнутри стала

подниматься волна разочарования. Когда мы взялись за руки, это было как прибытие домой, как ответ на вопрос, как слово «да». Но она выпустила мою руку – и это, видимо, был другой, более окончательный ответ.

«Ну, да, – подумала я. – Значит, так оно и есть».

Я смотрела, как она шарит рукой в пакете с конфетами. Она для того меня и отпустила, чтобы конфетку взять?

Мириам сунула в рот конец конфетки, сомкнула на нем губы. И снова протянула руку ко мне. Я ей слегка эту руку пожала, и снова по мне пробежали искры, по каждому дюйму кожи, по каждому волоску на голове. Ощущение восторга.

И так мы сидели долго, не шевелясь, и Мириам только иногда отнимала руку – взять новую конфетку. Мы не глядели друг на друга – ни я, ни она. И единственное свидетельство, что мы – разные личности, бывало заметно, когда одна из нас отпускала руку, чтобы взять конфетку или что-то на себе поправить. Первый раз, когда я отпустила ее руку, чтобы потереть лоб, мне было страшно. А что, если пока моя рука будет путешествовать, переменятся правила, и ее рука станет вдруг для меня запретной? Или просто, когда я верну руку на место, руки Мириам там не будет? Я быстро потерла лоб, потом снова схватила ее руку, выдохнув с облегчением, когда нашла ее на месте. И каждый раз, когда наши руки соединялись снова, это был возврат блаженства.

Я надеялась, что у меня не слишком влажные ладони. У нее они вообще не потели. Кожа у нее была мягкая и на ощупь как пудра; она вызывала воспоминание о старинной промокательной бумаге, о фиолетовых пастилках, о лепестках чайной розы. Переплетение складок между большим и указательным пальцем было как трубчатый раскрытый рот каллы. И я очень нежно указательным пальцем провела по губе этого рта. Осторожно и почти не касаясь, будто собирая пыльцу. А потом, будто собрав ее достаточно, очень медленно погрузила пальцы в мякоть, где над складками встречались, круглясь, основания большого и указательного. Медленно-медленно вошла в горло этого цветка, будто желая еще пыльцы добыть изнутри.

И вспомнила, войдя в цветок, что это не цветок вовсе, это рука Мириам. И я не только эту руку глажу, но и двигаюсь внутри нее – ласково, утешительно, но, без сомнения, сексуально.

Я остановилась, пальцы замерли возле этого цветочного входа, сладчайшего отверстия, не проникая, я просто оставила там палец, чтобы она как-то чувствовала эту заполненность. И заметила, что сама шевелю языком взад-вперед возле зубов, как колибри – будто язык хотел быть тем самым пальцем, и чтобы ее рука была еще где-нибудь. Язык уже саднил – наверное, я долго это делала.

В следующий раз, когда она полезла за конфеткой, направление наших рук изменилось. Ее рука уже не была цветочным отверстием, это моя рука открылась как кружок, а ее стала пальцами, тем предметом, который проникает. Неожиданное было ощущение, как похожа была ее рука в моей на член: толстая, твердая, плотная, теплая. И когда член шевельнулся, я подумала на миг, не хочет ли он трахнуть мою руку, но нет – он снова распластался в ладонь, и моя рука

ответила тем же, и все пальцы Мириам стали ощупывать мою кожу.

Найдя линию жизни, Мириам чуть почесала ее пальчиком – скорее пощекотала, вверх-вниз, будто бессознательно или случайно. Она это сделала невероятно мягко – как призрак, обитающий в доме, ускользающий, ощущаемый лишь колебанием воздуха. И эта щекотка так меня стимулировала, что я подумала, как бы влага не проступила через одежду, если со мной сейчас это случится прямо на сиденье кинотеатра.

«Эц хаим хи ламахазиким ба, ветомехеа ме’ушар», – подумала я.

И каждое движение ее пальца я ощущала там, внизу, так что когда она дошла до верха линии жизни, она, едва касаясь, гладила мне клитор. А когда опустилась к основанию ладони, то проводила пальцем по внутренним губам, вверх и вниз, почти входя в меня, но никогда не входя совсем. Нет, даже не «почти входя». Даже близко такого не было, даже похоже.

Когда кино кончилось, Мириам отпустила мою руку. Мы молча сидели в темноте, пока по экрану шли титры, и наконец остались в зале одни. Я была рада, что она молчит, что не встает уходить, и сама я точно не хотела нарушать это молчание. И уходить из темного зала не хотела.

– Вау! – Мириам повернулась ко мне. – Кино лучше, чем мне помнилось.

И она встала, и я тоже встала, и мы вышли в резкий свет вестибюля, в запах попкорна, к людям-не-в-профиль: три девчонки с густо накрашенными глазами хохочут в углу, какой-то человек везет в инвалидной коляске старуху с напомаженными волосами. Я сказала Мириам, что мне нужно в туалет до ухода. Она сказала, что ей не надо, но она меня подождет.

Я пописала, а когда вытиралась, сама поразилась, как у меня скользко во влагалище.

– Прощайте, опивки горечи! – шепнула я, хотя понятия не имела, что это может значить.

Я была в лихорадочном восторге. Лицо в зеркале зарделось, глаза налились кровью. Какая-то краснота взбиралась по шее. Мы всего лишь две девчонки, которые подержались в кино за ручки, жуя конфетки, ничего больше; но желание – оно мне прямо к горлу подступало. Сладкое. Приятное.

Дрожащими руками я открыла кран, плеснула холодной воды в лицо. Это дало минутное облегчение. Но не успела стечь вода, как снова кожа стала гореть.

Мириам в вестибюле ни слова не сказала про то, как мы держались за руки. Мы вышли и медленно пошли по улице. Когда дошли до витрины мебельного, где я красила губы Мириам на нашем прошлом свидании, она остановилась под навесом, чтобы закурить сигарету.

– Знаешь, я поняла, чего не хватает Бетт Дейвис, – сказала она.

Я не хотела больше слышать о Бетт Дейвис.

– Чего?

– Она движется не так. У нее движения стандартные. Если ты видишь тень Одри – если ты вообще видишь, как движется силуэт, – ты сразу можешь сказать, что это она. А с Бетт не так. Она когда двигается, так очень многие могут.

Она энергично выдохнула и протянула сигарету мне. Дым не стал принимать какие-то волшебные формы – по крайней мере, насколько я могла рассмотреть. Просто клубы.

– А целоваться? – вдруг бухнула я.

– В смысле, как они целуются?

– Нет. – Я глубоко затянулась. – Я хотела спросить: девушкам-ортодоксам с другими девушками целоваться можно? Не запрещено?

– Вполне, – ответила она. – В смысле, я со своими подругами в щечку целуюсь. И с Аялой, и с матерью. Так что вполне можно.