Чтение онлайн

— Он ранен, — сказал Леон, делая шаг вперед. — Близится время подмены настоящего Элиана. Их отвезли на последнее испытание в открытом поле, чтобы решить, кто из финалистов лучше подготовлен. Что-то пошло не так, и его ранили. Он в лазарете.

Сердце бешено заколотилось. — Когда? — Он прибыл пару дней назад, но его ранили в ту же ночь, когда забрали тебя. — Он сделал паузу, тяжелую, долгую, которая мне совсем не понравилась. — Дела плохи.

Я убедила их отвести меня к нему. Сердце тяготило меня больше, чем ноющие мышцы. Душа уже была разбита вдребезги, когда я пришла. Увидев его на носилках, осколки

Мне пришлось сесть рядом с ним, потому что, даже если бы я хотела стоять, я бы не смогла.

У Элиана, который всегда первым заболевал зимой, который столько раз будил нас своим кашлем, лицо теперь было более землистым, чем когда-либо. Ни кровинки в щеках, ни в губах, а пальцы рук были холодными, как ледышки.

— Куда его ранили? — спросила я врача, который согласился пустить нас, несмотря на поздний час. Возможно, он сжалился надо мной, увидев, в каком я состоянии.

— В ногу. В рану попала инфекция, отсюда и лихорадка, — терпеливо объяснил он мне. Мои глаза тут же опустились к одеялам, укрывавшим нижнюю часть его тела. — Не советую вам смотреть на рану, мисс. Это зрелище не из приятных.

— Я хочу. Я хочу видеть.

Врач склонился над ним и осторожно откинул одеяло. Я не пыталась скрыть свою реакцию. Я не могла, да мне было и все равно. Я поднесла руки к лицу, ко рту, не в силах сдержать рыдание. У него был порез над коленом; порез, который теперь вздулся и приобрел жуткий фиолетовый оттенок.

Вся нога была бледной, местами почерневшей и покрытой волдырями.

— Какой прогноз?

Я видела, как он набрал воздух в грудь. — Каждый организм индивидуален. Мы даем ему лекарства от инфекции, накладываем компрессы на эту область, но… в его состоянии… с гангреной…

Я поперхнулась. — Гангрена? У него началась гангрена ноги? — спросила я, раздавленная.

— Боюсь, что да. — Придется ампутировать?

За спиной я почувствовала, как нервно зашевелился Леон, отходя от нас и хватаясь за голову, чтобы еще сильнее взъерошить волосы.

— Как я уже объяснял парням пару дней назад, это было бы стандартной медицинской процедурой, да.

— Пару дней назад? Чего вы ждете? — почти прокричала я сорвавшимся голосом.

— Нам не разрешают ампутировать, — ответил он.

Сначала я не поняла. Алекс и Леон знали, потому что я увидела их лица, когда обернулась в поисках объяснений. Увидела их выражения, гримасы боли, и когда до меня дошло, я поняла, что им сказали то же самое.

Они не станут ампутировать ногу, потому что это превратит его в бесполезную для любой миссии фигуру.

Его тело не принадлежало ему; оно принадлежало Ордену, Воронам.

— Они позволят ему умереть? — выплюнула я.

— На данном этапе, когда гангрена так распространилась, возможно, даже ампутация его не спасет.

Я взяла пепельно-серую руку Элиана. Посмотрела на врача глазами, полными слез. — Но надо попытаться. Они не могут позволить ему умереть. Просто не… — Мне было трудно дышать. — Я поговорю с нашим наставником, с инструкторами. Поговорю с…

Я почувствовала руку на плече. Обернулась к парням, но это были не они; это был врач. — Если к завтрашнему дню ему не станет лучше, ампутация будет единственным возможным выходом.

— Каковы шансы,

— Я многое повидал за годы практики, — заявил он с напряженным лицом. — Всё возможно, но… шансы малы, очень малы. В любом другом случае мы бы ампутировали уже давно.

Не знаю, была ли критика в его голосе на самом деле, или это было нечто, что вложила туда я; осторожно, очень осторожно. Это было семя, созданное из страха и презрения, которое будет расти среди корней уважения и чести, медленно заставляя их гнить.

Они позволили мне остаться там на всю ночь.

Я думала о настоящей Лире; о том, что она никогда не стала бы держать за руку больного друга. Думала о том, какие мы разные, и о том, что однажды эта часть меня, та часть, что остается рядом с близким человеком, должна будет умереть.

Элиан время от времени шевелился, во сне или в бреду кошмаров. Я следила за тем, чтобы стирать испарину с его лба, освежать чистой водой его лицо и шею и разговаривать с ним. Я делала это, даже когда у меня не осталось сил, даже когда у меня всё еще болело всё тело и каждая мысль давалась адским трудом.

Я не переставала говорить с ним до самого рассвета, пока не пришли некоторые инструкторы. Они лишь посмотрели на него мгновение издалека. Врач объяснил им ситуацию, и они дали разрешение на ампутацию. Не все проголосовали «за».

Медсестры вывели меня оттуда, чтобы подготовить Элиана.

Я помню эти часы, следующие дни, как продолжение пытки. Бреннан позволил мне пренебречь обязанностями, тренировками и занятиями, чтобы отдохнуть. В любом случае, я была не в состоянии этого делать. Я пыталась спать, есть, мыться… оставаться живой, держаться; но делать это было сложно, когда мое сердце лежало на кровати рядом с Элианом.

Ему не становилось лучше. Несмотря на ампутацию, лучше не становилось. Он даже не проснулся. Лихорадка была слишком высокой, а успокоительные, которыми его пичкали, — слишком сильными.

Я не видела ампутации; никто из нас троих не видел.

Когда мы пришли увидеть его снова, когда надежда еще была вариантом, мы в оцепенении уставились на впадину, проваливавшуюся под одеялами там, где должна была быть его нога.

После этого всё происходило со скоростью, которую трудно постичь. Часы тянулись медленно и одновременно нет; минуты превращались в часы, а часы — в секунды. Было сложно.

Ему не повезло продержаться три долгие недели.

Потом он умер.

Леон пришел на одно из моих занятий, чтобы сказать мне. Он постучал в дверь, прерывая нас, и, когда я увидела, кто это, я всё поняла.

Я успела вовремя, чтобы попрощаться; на последний вздох.

Я никогда не узнаю, был ли он в сознании, слышал ли он как-то, как Алекс говорил ему, что любит его, или слышал, как плачет Леон. Я хочу думать, что слышал, что он чувствовал мою руку, держащую его, возможно, как во сне, и что, несмотря на боль и беспомощность, на которую его обрекли, он чувствовал нашу защиту до самого конца.

Его последними словами была мольба или приветствие. Я никогда этого не узнаю. Сквозь приглушенные рыдания и тяжелые вдохи Элиан позвал свою маму, и я пообещала ему шепотом, что скоро он её увидит, хотя наша религия и утверждала, что рожденные от магии будут вечно скитаться во тьме.