Всё хорошо!
Шрифт:
* * *
Инженер Зейс приехал в Берлин к ночи. Восемьсот километров «кайен» пробежал за шесть часов. Он не стал искать «Грюнпаркотель», а привычно поселился в «Рамаде» — на Александерплатц, на углу Унтер-ден-Линден. Спать он не ложился. Сходил в казино, посмотрел телевизор, даже пробовал читать. Рано утром он позвонил в Ассоциацию перинатологов и, представившись, попросил внести его в списки слушателей симпозиума. Компанию заинтересовали возможности сотрудничества в плане создания высокотехнологичного оборудования для родильных домов. В секретариате были несколько обескуражены, но в списки внесли — при условии оплаты регистрационного сбора. Гарантировав оплату, Зейс отправился в конференц-зал
Тонны воспоминаний взгромоздились на ссутулившиеся от бессонницы плечи инженера. Стряхнув назойливых пассажиров и расправив плечи, он прибыл к месту дислокации задолго до начала и занял стратегическую позицию за дальней колонной. Женщину он узнал мгновенно. Она была примерно его лет, может, чуть-чуть моложе. Одета просто, но стильно. Держалась несколько скованно, но, едва начала выступление, преобразилась. Было очевидно, что говорит о том, что хорошо знает и любит. Он почему-то почувствовал гордость за нее, хотелось пожать ей руку, сказать что-нибудь приятное. Однако плечи Зейса снова ссутулились, какие-то недобрые предчувствия рассаживались на них, как вороны на голых ветках вяза за окном. Он наконец разглядел лицо — брови домиком то и дело взлетали на лоб, руки касались пышных волос, аккуратный нос гордо поддерживал прозрачные очки для чтения, а в зеленых глазах плясали солнечные зайчики. Она была абсолютно настоящая и живая.
После очередного перерыва, который Зейс провел за все той же колонной, женщина внезапно оделась и куда-то пошла. Инженер решительно направился за ней. Шагала она быстро. Яркая зеленая шубка из дешевого стриженого меха летела по ветру, точно заблудившийся лист клена. Он то пропадал в водовороте курток и воротников, то выныривал снова. Зейс не мог угадать, куда же она идет. Было похоже, что лист доверился порывам ветра и двигался в потоке воздуха, не заботясь особенно о конечной точке пути. Сначала он хотел подойти, но они уже достаточно далеко отодвинулись от начальной точки, и было бы сложно объяснить случайную встречу в карусели улиц. Уйти тоже не мог. Приклеился взглядом к кленовому листу, точно паук, что увяз в кленовом сиропе.
Женщина дошла до Банхоффа и остановилась. Зачем-то посмотрела на часы. Ужас охватил инженера. А что, если она уедет? Сядет в длинную сосиску поезда, и бесшумная современная гусеница с завидной скоростью уволочет ее из его жизни. Знакомый кашель сотряс тело Зейса, руки зачесались. Но женщина не стала кормить гусеницу, она о чем-то беседовала с подозрительным субъектом в мятых штанах. Субъект нервничал, жестикулировал, тыкал пальцем, в конце концов издал рык, в котором инженеру послышалось оскорбление, и он поспешил на помощь. Неаккуратный господин с недозрелого цвета лицом приблизился к инженеру, продолжая сыпать нецензурными комментариями по поводу советско-германской дружбы и распространяя невыносимую вонь.
— Заткнись, говно собачье, — вежливо попросил Зейс и продолжил охоту за кленовым листом.
Еще немного покружив, лист опустился на землю. Женщина вернулась в гостиницу. Инженер решил: пора — и направился за ней. И тут произошло нечто странное. Lonely оказалась не такой уж и одинокой. Какой-то хлыщ неопределенного возраста и южноевропейской наружности поджидал ее на рецепции. Видимо, они были знакомы. Он по-хозяйски приложился к ручке, она не возражала. Потом они вместе погрузились в недра гостиницы.
* * *
Забавно смешивая английские, итальянские и русские слова, Марио сообщил, что участников симпозиума решили познакомить с современным искусством — нас ожидал балетный спектакль, поставленный модным французским хореографом. Спорить с Марио было еще бесперспективнее, чем с Тонькой, и я послушно отправилась приводить себя в порядок. Марио отправился со мной, бесцеремонно заполнил собой стандартный номер, рассказывал про каких-то знакомых, пил коньяк из мини-бара, благоухал модным парфюмом и смотрел на меня так, как никто давно уже не смотрел. В конце концов я отправила его нанести визит в собственный мини-бар и едва успела натянуть дежурное платье, как он вернулся, позвякивая целой грудой
бутылочек. Восстановив запасы, он с картинным ужасом воззрился на мой весьма скромный наряд из довольно среднего французского магазина и тут же сообщил, что сердце его будет разбито, если я не соглашусь с ним поужинать. Мне было интересно посмотреть на осколки его любвеобильного сердца, но еще интереснее было новое для меня ощущение ожидания праздника, и я согласилась.* * *
Инженер Зейс не знал, что ему делать. Это было непривычное состояние. Обычно он все знал на полгода вперед. Давно, еще в школе, он играл в шахматы. Тренер учил их просчитывать партию как минимум на несколько ходов вперед. Одноходовки обречены на поражение. Инженер Зейс проигрывал. Он зашел в кафе и достал расписание симпозиума. Значит, дальше поход в театр. Любопытно. На балет он ходил только в юности — здесь же, в Берлине, когда ухаживал за будущей супругой. Воспоминания снова поползли проторенной дорожкой. Инженер решительно опустил шлагбаум. Что же, балет так балет. Перекусив, он отправился за машиной. Ехать со всеми в автобусе опасно, она может узнать его по фото. А сейчас он был точно не готов к романтическому свиданию.
В театре давали сказку, но что это была за сказка! Инженер хотел уйти, но антракта не было, все двери закрыты. Он с трудом дождался конца и еле добежал до туалета. Его вырвало. Наверное, съел в кафе что-то несвежее. Пока умывался, в уборную вплыл хлыщ. Он весело напевал, вроде на итальянском. Зейс приветливо улыбнулся и спросил:
— А вы тоже участник симпозиума?
— Ну да, ну да, — затараторил тот.
— И какое впечатление?
— Обычное, тоска и скукота. Хорошо, знакомую из Росси и встретил, есть с кем в ресторан сходить!
— И в какой собираетесь?
— Вы же местный, вот и посоветуйте.
— Конечно, в «Телекафе» на башне.
— Что же, спасибо за совет, простите, на запомнил вашего имени?
— Зигфрид Зейс, инженер.
— А я Марио Бонетти, доктор.
Марио пожал вымытую руку и закрылся в кабине.
Зигфрид Зейс поехал на Александерплатц, к телебашне.
* * *
Современное здание Новой берлинской оперы ничем меня не поразило. Зато поразил балет — затертая до дыр история про Белоснежку, преобразованная музыкой Густава Малера в философскую притчу, начиналась с актуальной для перинатологов сцены родов. Балетная интерпретация предмета моей практической деятельности ввергла меня в транс, и я не сразу заметила, что рука Марио крепко сжимает мои неухоженные пальцы. В таком положении они просуществовали все полтора часа и затем с трудом разогнулись, застегивая пуговицы креативно-зеленой кроличьей шубки.
Марио повел меня в ресторан, который почему-то назывался «Телекафе», на знаменитую телебашню. Я смотрела на Берлин с высоты птичьего полета и думала, что это не улицы и площади прорисованы праздничной иллюминацией, а карта жизни. Пытаясь определить координаты, я подошла поближе к стеклянной стене, и спина, как на газоне, почуяла опасность — будто кто-то водил по ней пристальным, тяжелым, словно пулеметный ствол, взглядом. Я обернулась. Марио заигрывал с официанткой, фройлен мило краснела. Мужчина в дальнем углу зала отвел глаза. Мне показалось, что я его уже где-то видела, но было слишком темно и многолюдно. Я вернулась за столик, допила кальвадос, и мы двинулись в сторону отеля.
К былому аромату в морозном воздухе примешивался запах корицы и хвои, он пьянил не хуже кальвадоса и вытеснял из закоулков души затхлые мысли о том, что такое хорошо и что такое плохо.
Марио ушел под утро. Я проспала завтрак и едва успела к автобусу, увозившему перинатологов на экскурсию в больницу. Марио в автобусе не было. Странно, однако это меня нисколько не расстроило. Жизнь определенно была прекрасна, и я была прекрасна, и припорошенная сахарной пудрой Бенауэрштрассе, и даже носатый закавказский гинеколог, и бурят-педиатр, который не говорил по-английски. От избытка чувств я неожиданно треснула бедного педиатра по плечу и не к месту провозгласила: «Аллес гут!»