Чтение онлайн

Добирался до башни историк уже в темноте. Крушаль ему за весь вечер так и не попался, а искать встречи не хотелось. Да и сказать было особо нечего, кроме того, что капитан Уолш теперь стал французским рыцарем, что он наконец-то перебрался через Луару и на следующий день, чуть свет, собирается покинуть Сомюр в сопровождении монаха-бенедиктинца.

7

Холодным серым утром на узких улочках Сомюра гулял лишь ветер. Даже нищие куда-то попрятались. Стражи тоже не было видно, и рыцарю с монахом пришлось некоторое время подождать у южных ворот, колотя в запертую дверь караульного помещения. Сонный привратник отказывался

понимать, что от него требуется, и лишь серебряная монетка заставила его поспешить. Решетка начала медленно, со скрипом подниматься, и Альберт представил себе, как где-то за стеной недовольные вялые солдаты накручивают канат на деревянный ворот. Прошло еще какое-то время, видимо, наблюдатель со стены как следует нагляделся вдаль, и с массивных деревянных ворот стражники сняли поперечную балку и распахнули ворота, которые будут оставаться открытыми до наступления темноты, до тех пор, пока еще видна простирающаяся перед городом унылая замерзшая местность.

Альберт с Валентином неспешно проехали под аркой и направились через обширное поле с редкими домиками в сторону далекого леса, проступающего из тумана. Вот сейчас, должно быть, они действительно ехали по старой римской дороге. Историк сделал такой вывод из того, что она была очень прямой и почти не делала поворотов. Так старались строить дороги римляне.

Впрочем, Альберта сейчас это мало волновало, потому как он замерз и дрожал. Собственно, он проснулся уже замерзшим и, одеваясь, никак не мог справиться с доспехами, пришлось даже прибегнуть к помощи монаха. Покидая комнату, Альберт мечтал о горячем душе, под которым можно стоять долго-долго, пока не станешь красным и от тела не пойдет пар. Но не получилось даже умыться холодной водой. Одна радость – чистый сухой подкольчужник уже был в комнате на табурете, очевидно принесенный под утро.

Они спустились в полной темноте, рискуя свернуть себе шею на лестнице, а на полу таверны, на месте разобранных столов, вповалку спали путники, а может, просто пьяницы, не добравшиеся до своих домов. Лишь тусклый свет, проникавший сквозь щели в закрытых ставнях, давал возможность ни на кого не наступить. Хозяин уже отпер дверь и дремал тут же, на табурете, опустив косматую голову на грудь, загородив проход, чтобы никто не ушел не заплатив. Альберт рассчитался за постой, и хозяин потопал на конюшню, кашляя и сморкаясь. Взяв с него обещание приглядывать за осликом, попутчики уселись на коней.

Ветер сек дождем. Покинув укрывавшие от пронизывающего ветра улицы, Альберт со всей остротой понял, почему зимой рыцари не воюют. Ведь если бы сейчас ударил мороз, то он в своем железе просто обледенел бы. А ведь во Франции в те времена случались сильнейшие морозы, под тридцать-сорок градусов по Цельсию, если верить хроникам. Впрочем, и сейчас время от времени налетал с порывами ветра колючий царапающий снег, поэтому историк опустил забрало. Однако так сильно пахло мокрым железом и ржавчиной, что разнылись зубы, и Альберт предпочел дождь.

– Что-то вы приуныли, благородный рыцарь, – произнес монах, когда они добрались до лесной дороги. – Рассказать вам какую-нибудь занимательную историю, чтобы скрасить дорогу?

– Да у вас у самого зуб на зуб не попадает.

– Это так кажется. Мы, монахи, привычные к холоду. Это часть послушания и умерщвления плоти. Представьте, каково переписывать в промерзшем скриптории книгу, весь день не вставая с места.

Альберт вспомнил о жалобах, которые оставляли монастырские переписчики на страницах книг:

'Читающий сей труд, не забудь о том, кто переписал

его: это был несчастный брат, страдающий от холода'.

– Тогда действительно расскажите что-нибудь, – пробормотал Альберт, отворачиваясь от ветра. Не выдержав, он достал флягу, наполненную утром красным вином из кувшина, и сделал пару глотков. Затем, чихнув, передал флягу монаху.

– Вот это кстати, спасибо, – одобрительно причмокнул брат Валентин. – Только вот что вам рассказать… Хотите, я поведаю вам о деяниях Великого Альберта?

– Я знаю о деяниях Великого Альберта. Конечно, вы добавили бы много нового к тому, что знаю я, но сейчас меня интересуют другие вещи, – ответил Альберт.

– Несомненно, в вашем замке хорошая библиотека. Это редкость. А у нас вот большое аббатство, а книг не более трехсот, – покачал головой Валентин. – Так, а что же рассказать?

– О зеркалах, к примеру.

– Это вам бы со Стефаном поговорить. Он поведал бы про зеркало Соломона… – грустно пробормотал монах, сделал еще глоток и отдал флягу. – Но вам с ним вряд ли удастся поговорить.

– А вы сами не по поводу зеркал к нему идете?

– Нет. Мне нужно другое, – ответил монах и надолго замолчал.

'А ведь я преступно мало изучал вопрос зеркал, – вдруг подумал Альберт. – Когда вернусь… А точнее, если вернусь, отброшу пока всю алхимию и Средние Века и посмотрю, что есть в сети о зеркалах и о времени'.

– Я хорошо знаю лишь истории алхимиков, – вновь заговорил Валентин. – Говорят, у Роджера Бэкона были какие-то загадочные инструменты. И среди них – таинственное вогнутое зеркало. Откуда оно взялось и что собой представляло – я не знаю. Но вроде бы именно оно позволяло Бэкону делать невероятные открытия.

'Тоже вогнутое, как в моей комнате…'

Но больше узнать ничего не удалось. Монах долго рассказывал об устройстве своего монастыря и о том, как живет братия. Видимо, это повествование согревало его душу. Тем временем лес вокруг заставил ветер успокоиться, и только шумели верхушки деревьев. Разговаривать больше не хотелось, но уже по другой причине. За разговором трудно услышать разбойников, и было спокойнее ехать в молчании.

А потом закончился лес, расступилась полями равнина, и только вдалеке из моросящей серости проявилась деревня. Но уже на подъезде к ней почувствовалась какая-то недобрая суета. И, судя по мелькавшим среди мазанок блестящим тарелкам шлемов, это был грабеж и убийство.

Ветер начал доносить отчаянные крики и Альберт посмотрел на Валентина. Монах натянул поводья. Секунду историк раздумывал, а затем яростно пришпорил коня, на ходу доставая боевой цеп. Он понесся галопом, быстро приближаясь, и царящее впереди преступление стало раскрывать перед ним свою чудовищную изнанку. Кровь Альберта закипела. В этот момент он чувствовал в себе самый праведный гнев и желал поступить как настоящий рыцарь, пусть и себе во вред. В прошлой жизни ему частенько приходилось свой гнев сдерживать, но сейчас он был силен, вооружен и имел хорошую возможность заступиться за слабых.

Ворвавшись в деревню, как вихрь, он разбил цепом голову первому попавшемуся солдату, только что зарезавшего крестьянина, и только тогда огляделся. Оглядевшись же, опустил забрало. Десяток легковооруженных англичан хозяйничал в близлежащих дворах, они таскали в реквизированную телегу мешки, и несколько крестьян, попавших им под руку, уже валялись убитыми. К телеге уже было привязано несколько истошно кричавших женщин. Наблюдал за всем всадник, видимо, сержант, и он был единственным, кто был на лошади.