Время покупать черные перстни
Шрифт:
Постоял Корней, ничего нового не сумел взять в голову и вынужден был поворотить обратным ходом. Поворотил, шагнул, а у него за спиною кто-то ласково сказал:
— Жди меня в гости.
Обернулся — никого. Тогда Корней перехваченным от неверия голосом и говорит:
— Чего ж ты прячешься? Покажись. Хоть знать буду, с кем дело имею.
И пустота поляны ответила ему все тем же нежным девичьим голосом:
— Время настанет — покажусь. А ты не пугайся больше.
Все это предстояло Корнею еще на сто раз передумать: Но зато пришла полная уверенность в том, что Тихонова гостевня тут ни при чем.
Его, покуда неполное, прозрение наступило
Последнюю припевку Мокшей Семизвон посвятил Корнею в отместку за то, что потерял всякую надежду заполучить от него картуз с околышем в три пальца. Спел он ее тогда, когда старшему Мармухе пришло время плиту в избе растапливать. На дворе к этому часу уже завечерело да и захмурело. Стали сгущаться быстрые потемки, а с ними завязалась метель последней зимней ярости. Она разошлась так, ровно бы настроилась выгнать на мороз все избяное тепло. Надо было удержать его, подкормить как следует.
Ну, а ежели… тут печка гудит-пылает, а тут пьяная кутерьма вошла в самый разгар? Понятно, что ни один заботливый хозяин таких два костра в доме без присмотра не оставит.
А Корней Мармуха был настоящим хозяином. Потому и пренебрег Мокшеевым бессердечием — остался в избе сидеть у топки. Он устроился на низенькой скамейке, стал смотреть на пьяный шабаш да молчать. Ну вот.
Хмельные гостеваны животы свои от стола, наконец, поотваливали — устали набивать. Словоблудят, похабничают сидят. Корнея тем-другим подкалывают: намереваются вогнать его в кровь, чтобы было к чему придраться да маленько с ним счеты свести за незабытых «лоботрясов». А тот терпит, не подливает масла в огонь — все-таки четверо сытых лбов!
Все одно бы нашли они у засватки заплатки, да только внезапный шквал ветра как завоет на дворе целою сотней бешеных дьяволов, ка-ак шатанет избу, как расхлобыстнет дверь во всю ширь — ажно лампа погасла!
Мокшей-балалаешник перед этим моментом как раз до Корнея с выходом подплясал, чтобы опять заломить какую-нибудь припевку побольнее. Вот он и поторопился дверь закрыть. Дернул за скобу, а она не поддается. Держит кто-то дверь с обратной стороны…
От страха вся компания сомлела. Один только Корней усмехнулся.
«Пришла», — подумал.
А Мокшей попятился, попятился да и хлопнулся об пол задом, точно кто подножку ему подставил. Потом-то он так и говорил, а пока всякую речь потерял. Только — а, а, а. Как баран блеет, а сказать ничего не может. Из темных же сеней грубый голос:
— Кто тут у меня сажи просил?
И выдвигается на порог черная тень. Выдвигается тень, а дверь за нею сама собой затворяется.
Переплыла черная через порог и посреди избы, освещенной лишь только бликами печного огня, остановилась. Остановилась так, ровно бы отгородила собой Корнея: подержись, дескать, покуда в сторонке — не мешайся в мою
затею.Не стал, понятно, Корней вперед заскакивать. Со спины увидал он, как откинула черная свой монаший башлык на заплечье и… перед Тишкиным собранием мелко затрясла седой головою, давно поминаемая лишь в разговорах, ведьма Стратимиха. И еще увидал Корней, как Тишкины застольники в один миг отрезвели. Было отчего. Лицо ведьмы напоминало собой чаговый нарост, снабженный обрубком суковатого носа. Кто-то страшно озорной нахлобучил на этот березовый гриб взамен волос пучок сухой травы, на месте глаз проковырял топором две дырки, вставил в них по курьему яйцу, прорубил с размаху широченный рот и всю эту жуть насадил на комель сосны, приладил кой-какие руки-ноги, вдохнул в это несообразное с человеком творение проворную живность и отпустил пугать православный народ. Затянутые сплошными бельмами глаза Стратимихи не могли видеть. Однако же ведьма глядела. Чем? Да может, у нее под косматой волоснею был третий глаз. Во всяком случае, Тишкина свора почуяла себя пойманной, и не мурашки, а целые тараканы забегали у каждого по спине.
— Ну вот, — сказала старая молодым голосом. — Передавал мне Корней Евстигнеич, что мало вам облика вашего, хотелось бы исключением заделаться? — спросила она со строгостью, на которую нельзя было не ответить.
И спрашиваемые закивали, затакали испуганными курами:
— Так, так, так…
— Ну, коли так, будь по-вашему. Только вот какая загвоздка у меня получилась: сажа наговоренная случайно рассеялась мной по дороге. Она ж у меня не простая — человеческая! Я ее добываю на пожарищах, ежели кто из людей сгорел. Такая вот трудность у меня имеется. Но когда вам невтерпеж, то дело можно поправить: пустить на сажу кого-нибудь из вас.
— Это как же? — вякнул с полу Мокшей.
— Очень просто, — ответила Стратимиха. — Взять хотя бы тебя, завалить, подушкой придавить, чтобы от визга твоего не оглохнуть, а потом — мелкими кусками на противень и в печку. Погляди, какая нынче тяга. И аккурат буря от села идет. Ни один обзоринец не учует смраду горелого. А обзоринцам, когда паводок сойдет, можно будет доложить, что тебя какой-то, мол, нечистый, на падору [16] глядя, в тайгу уволок и обратной дороги не показал…
16
Падора, падера— буря с дождем, со снегом.
Покуда разъясняла Стратимиха Семизвону этакую страсть, у Мокшея от трясучки губища на грудь отвалилась. Так что в защиту свою ничего не мог сказать. А тут еще Прохор-богомаз поторопился одобрить бабкино предложение:
— Да о нем никто и справляться не станет. Он же осточертел всем со своей поэзией. Такую хреновину прет, какую всякий мужик мизинцем придумает, только совесть отними и все… и готов сочинитель.
— Да еще лезет с нею за дармовой стол, — с непонятной обидою пробубнил Тиша Глохтун.
А Нестор Фарисей, так тот ажно подскочил, чтобы Стратимиха наглядней его узрела да поняла: хотя и плюгав он и росточком целого полуметра до Дикого, скажем, Богомаза не добрал, не страдает от присутствия на Земле Мокшея во вою душу.
— Ведь сколько песельников он загорланил, — указал Фарисей на Семизвона.
— Это уж та-ак, — колыхнул толстыми щеками Тиша Глохтун. — Спросить насчет Мокшеевой совести, так на том месте у него и собака не ночевала. Нету у него того места…