Время пепла
Шрифт:
– И я сказала, что искренне сожалею об этом, – защищалась Сэммиш.
– Сказала, сожалела – сожалею и я, – проговорил он. – Но парнишка с Новорядья, когда я нуждался, принес мне ножи, а нарубить котлету с помощью извинений пока как-то не получается.
– А шкуры? – цеплялась Сэммиш. – Они же идут кожевникам? Я могу туда их носить.
– Шкуры носит подмастерье кожевника. Для тебя пока ничего нет. Не сегодня. Может… может, на будущей неделе. Не знаю. Сильно не рассчитывай.
Она замолчала, пытаясь не показывать свое унижение и стыд. Правда была в том, что на его месте она, наверно, поступила бы точно так же. Помощник, который не помогает, хуже безрукого. Пользы от нее не было.
– Вернусь позже, – сказала она и ушла. Безвозвратно.
Она отбежала
Стояла неделя празднества жатвы, улицы были забиты людьми. Возвращались отбывшие на фермы мужчины и женщины, а с ними в город поступали роскошные земные дары. Мимо прогромыхала запряженная мулом телега с грудой мешков и яблочным ароматом. Прилавки Новорядья ломились от тыкв и кулей с фасолью, трудно было даже протиснуться между ними. По углам детвора пачкала пальцы в корзинках с горками поздних ягод и лесных орешков в меду. Любая еда продавалась задешево, и у каждого водилась монета. Сейчас и еще несколько недель вперед притворяться зажиточным будет весь китамарский люд. Ну, то есть всяк, кто не зря тратил время и заработал лишку серебра с медью.
Плохо, что, видя знакомых счастливыми и при деньгах, Сэммиш чувствовала себя обделенной, но куда от этого денешься. Даже у Алис был тайничок с золотом, хоть она и клялась его не тратить. Кое-что про запас имелось у всех, кроме Сэммиш. Вспомнилось отцовское наставление тех времен, когда она была маленькой и жив был отец. «Посадишь мечты, поужинаешь снами». Он имел в виду «Не ленись», но ведь Сэммиш и не ленилась. В это лето она, как всегда, трудилась на совесть, только принимала в оплату не деньги. Когда Алис предложила серебро, и то не взяла. Хотела стать для Алис незаменимой. А теперь, когда вокруг сплошь богатство и изобилие, часть ее начинала задумываться: уж не сглупила ли она?
Сам фестиваль начнется на закате и продолжится три насыщенных хмельных дня. Прислуга в цветах великих семейств и цеховые работники уже выкатили на улицы тонны пива. Яркие вымпелы и полотнища свисали из окон. Пока не польет дождь, на улицах будет играть музыка и танцевать народ, а фонари, развешанные за счет казны, разгонять темноту. Повсюду маскарад, костюмы и открытые двери всех домов, с пищей и вином для прохожих. В лучшем мире Сэммиш с Алис и Оррелом рассекали бы среди них, собирая собственную жатву. Только ничего подобного не случится, потому что Дарро мертв, Алис утопала в его смерти, а Сэммиш пыталась выковать из страсти взаимность. Как тут не презирать всех троих? Впрочем, касаемо Алис и Дарро ей это кое-как удавалось.
Когда она принесла ножи, сколько смогла добыть, к точильщику, Арнал был наряжен в оранжево-синий плащ. Волосы завязаны в пучок плетеным кожаным ремешком, в целом смотрелось почти симпатично. Работать он, однако, не бросил, давил на педаль помпы, которая орошала водой блеклый точильный камень, и, держа клинок под нужным углом, вслушивался в мелодию заточки, пока лезвие обретало остроту граней. Проникшись простой, чистой чувственностью этих движений, она представила на его месте себя. Было бы не так страшно прожить жизнь в одиночестве, заполняй она свои дни такой же незамысловатой, наработанной красотой.
– Вечером разнесешь их обратно? – спросил мастер, когда она развернула кусок кожи и вынула ножи.
– Да, – подтвердила она.
– А как же праздничное веселье? Может, отложишь доставку на потом?
– Вот уж нахер, – сказала она.
– Хорошо, – мягко одобрил он.
– Вернусь до заката.
– Будет готово, – заверил мастер.
И когда после полудня она пришла, ножи были готовы.
Над празднованием окончания страды снижалось солнце, и Китамар снова, пусть ненадолго, менял свою сущность. Алис пробиралась переулками Долгогорья. Костюмы она одолжила у портного с конца квартала. Неровные швы и слабые нитки, зато теперь ее окружали синие, зеленые, черные ленты,
колыхаясь и скручиваясь подобно речным водорослям. Фальшивые пальцы шлепали по мостовой, как дождинки. Маска была оторочена серой пряжей, выдававшей себя за серебро, и граненые камешки на ней могли сойти за драгоценные при плохом освещении. Другой костюм был белым как кость, и она несла его под мышкой.Пекарня стояла закрытой. Хозяин с семьей разгуливали по улицам и каналам, и Алис барабанила в дверь комнатки Сэммиш, пока не удостоверилась, что той тоже нет. Показались звезды, заполняя небо, а с ними и огромная белая луна. Фестиваль, как и ветер, не проникал в глубину Долгогорья, но Алис слышала его отсюда. Нечеткий отзвук далеких увеселений. Город услаждал себя сам, и от сочетания людских голосов и скрипок, барабанов и топота плясунов казалось, будто кто-то разговаривает за стеной по соседству. Алис раздумывала, не положить ли белый костюм у порога Сэммиш и отправиться одной, и противилась поводам уйти, как и поводам потерпеть до прихода подруги, пока ее внутренний спор не стал сам собой неуместным.
У Сэммиш была при себе кожаная котомка, куда она клала ножи, и кислое выражение на лице. Кажется, она еле сдерживалась, чтобы не рявкнуть.
– Ты, я вижу, к вечеру подготовилась, – проронила Сэммиш. – Кем будешь?
– Буду водяной нимфой, – ответила Алис. – А ты – снежной феей.
– Кем-кем?
Алис протянула белый сверток.
– Снежной феей. Живо скидывай свои шмотки и надевай вот это. Мы идем на Зеленую Горку.
Сэммиш взяла костюм так, будто ей преподнесли дохлое животное.
– Зачем?
– А когда нас еще туда пустят?
– Зачем мы вообще туда идем?!
– Искать женщину-призрака, зачем же еще? – Алис удивилась тому, что Сэммиш не уследила за ходом ее мысли. – Давай. В костюме ты будешь очаровашкой. Не бойся, оплачено.
На секунду Сэммиш показалась такой потерянной и подавленной, что Алис уже настроилась на отказ. Но та взяла одежду и, махнув рукой, велела Алис подождать, а затем сама отомкнула дверной замок и скрылась в темноте. Через несколько минут она вышла вновь. Костюм был сшит из превосходной белой ткани и сиял при луне. Желтые узоры выглядели словно огни под водой, а маска из кожи увеличивала глаза, но Сэммиш носила новый наряд так, словно это какой-то бесформенный мешок.
– Насколько плохо? – спросила она.
– Тебе будут кланяться и умолять об исполнении желаний, – ответила Алис. Солгала, но это была ложь в правильном направлении, и Сэммиш наконец удалось улыбнуться. Вдвоем они пошли по извилистым улочкам, а когда последняя вывела их на площадь, здесь было уже Новорядье. Фестиваль жатвы бушевал в самом разгаре. Они прокладывали путь среди толпы и громкой музыки, пока не выбрались к ряду колясок, на которых сегодня позволяли кататься за так. Алис отыскала ту, что шла к самому северному мосту через Кахон, соединявшему Речной Порт с Зеленой Горкой, и осторожно, памятуя о накладных пальцах, забралась на сиденье. С каждой оставленной позади улицей сердце билось чуточку чаще, и она попыталась представить, что должен чувствовать охотник в лесу.
Речной Порт кишел факелами, фонарями, мангалами. Сочный аромат жареной свинины и сладость сахарной свеклы мешались с запахом дыма. Такое самобытное сочетание вызвало в памяти другие праздники урожая, когда она была совсем девочкой. Бегом среди толпы поспевала за матерью, отплясывала на крыше, а домовладелец криком понукал ее скорее слезать – или сидела на чьих-то плечах во время танцев, а вокруг плыли по воздуху и тлели искры. От мелькания огней, казалось, раскачивались сами здания, и синие плащи, усиленные телегой песка, совершали обход, бдительно пресекая беспризорное пламя. У домов челядь и хозяйские отпрыски раздавали ломтики ветчины и жареные колбаски, свежую дичь и еще теплую, из печи, пареную тыкву. Гуляки окунали кружки в чаши с горячим компотом и пряным вином. Алис на глаза попался вроде бы Нимал, наряженный в древнего инлисского воина, но, может, и кто-то другой, просто похожий. Час работать тычку пока не пришел. Чем дальше в ночь, тем сильнее город упьется.