Временное правительство
Шрифт:
Эпизод с Никитиным -- самое яркое, что осталось в моей памяти от всего этого заседания. Оно велось крайне сумбурно, Демьянов, в качестве председателя, не умел ни ставить вопросы, ни конкретизировать прения. Было обычное нестерпимое многословие, бесконечные речи, которых никто не слушает. Настроение в общем было отвратительное, а у иных -- в особенности у Гвоздева -- просто какое-то паническое. В качестве конкретных мер борьбы обсуждалась, кажется, только одна: чиновничья забастовка, -- и надо сказать, что эта забастовка и героически-безумное выступление юнкеров были единственными, реально проявленными формами сопротивления большевикам.
В дальнейшем я не принимал больше участия в этих собраниях, так как официальное мое положение во Вр. Правительстве совершенно не уполномочивало меня на то, личное же мое отношение было вполне отрицательное.
В связи с начавшейся избирательной кампанией, недели через две после переворота, Всероссийская Комиссия по выборам решила собраться в полном составе, вместе с канцелярией, в Мариинском дворце, откуда внутренняя и внешняя большевистская охрана в то время была уже уведена, -- чтобы обсудить вопрос о том, возобновить ли ей свою деятельность, или нет. Помимо политических сочинении, вопрос этот вызывал и серьезные юридические сомнения. При тех условиях, при которых должна была протекать избирательная кампания и предстояло совершиться выборам, несомненно предвиделось, что целый ряд требований избирательного закона (касающихся сроков, составов комиссий и т. п.) не могли быть соблюдены. Во всех этих случаях, представлявшихся и раньше, до переворота, Всероссийская Комиссия вносила соответствующее
Однако, дни шли за днями, -- и положение менялось в том смысле, что бездеятельность Всероссийской Комиссии могла очень легко быть истолкована в смысле злостного ее намерения тормозить выборы, "саботировать" их. Поступали с мест телеграммы с запросами, как быть, состоятся ли выборы, какие директивы должны служить руководством для местных учреждений по выборам. С другой стороны, большевистское "правительство", нагло обвинив Вр. Правительство в намерении "затянуть" выборы, само как будто готовилось содействовать созыву Учредительного Собрания в назначенный срок, т.е. 20 ноября. Все эти обстоятельства побуждали комиссию вновь обсудить вопрос о дальнейшей своей деятельности. С этой целью и решено было собраться.
В назначенный день войдя в Мариинский дворец, я застал очень смущенных чинов канцелярии. Оказалось, что председатель комиссии, Н. И. Авинов, экстренно и неожиданно выехал в Москву, и председательские обязанности переходили ко мне, -- и первое, что приходилось мне, в качестве председательствующего, вымолвить, было объяснение с прибывшими по поручению Совета народных комиссаров представителями его -- заведующим делами Бонч-Бруевичем и каким-то солдатом. По словам чинов канцелярии, эти два лица, прибыв во дворец, расспросили о местопребывании Всероссийской Комиссии и, получив соответствующие указания, отправились в канцелярию и потребовали, чтобы им показали делопроизводство, и вообще осведомили их насчет деятельности комиссии. Им было заявлено, что сейчас должен придти товарищ председателя комиссии, заменяющий отсутствующего председателя, и предложено было подождать меня и объясняться со мною.
Бонч-Бруевича я немного знал по встрече с ним в Киеве осенью 1913 года, на деле Бейлиса. Тогда он был весь -- почтительность. Если я не ошибаюсь, я с ним обедал у С. В. Глинки. Так как мы с ним тогда говорили только о деле Бейлиса, то у меня не могло о самом Бонч-Бруевиче составиться никакого представления. Как я впоследствии узнал, он попал в заведующие делами Совета комиссаров по протекции Стеклова-Нахамкеса, -- был креатурой этого последнего. Брамсон рассказал мне, что он пользовался самой отвратительной репутацией и считался человеком, нечистым на руку. В истории возникновение газеты "Новая Жизнь" он сыграл определенно-грязную роль, по словам А. И. Коновалова. Здесь, в Мариинском дворце, он встретился со мною, как старый знакомый, подчеркнуто-вежливо, и заявил, что Совет народных комиссаров живо интересуется вопросом о выборах в Учредительное Собрание и желал бы выяснить себе роль Всероссийской Комиссии. Я пригласил его и спутника его -- солдата -- в залу, служившую чайной комнатой (рядом с аванзалой), туда же пришел Л. М. Брамсон (второй товарищ председателя), и мы приступили к беседе. Я выяснил Бонч-Бруевичу точку зрение Всероссийской Комиссии, в основе которой лежало непризнание вновь возникшей власти "Совнаркома" {Тогда еще это подлое выражение не было употреблении. Называю его "подлым" по ассоциации представлений.}. Бонч-Бруевич пытался начать убеждать меня в том, что в часть большевиков столь же -- если не более -- законного происхождения, как и власть Вр. Правительства, но я отклонил этот разговор. К этому я прибавил, что сейчас предстоит совещание комиссии, на котором будет вновь обсужден вопрос о дальнейшей работе. "Могу ли я надеяться, что вы поставите меня в известность о результатах обсуждения?" Я ответил, что официально ни в какие сношения с Советом комиссия, наверно, не вступит, но ему, Бонч-Бруевичу, я готов, в виде частного разговора, и, если комиссия не будет против этого возражать, -- сообщить о последующем решении. Он этим вполне удовольствовался. Солдат, бывший с ним, почти не принимал участие в разговоре и только раз вмешался для того, чтобы "от имени фронта" заявить о том огромном нетерпении, с которым ожидаются выборы, и о необходимости всячески им содействовать. В ответ ему было указано, что именно большевистский переворот, произведенный накануне выборов и за месяц до Учредительного Собрания, нанес огромный удар всему делу выборов и поставил под сомнение возможность их осуществления.
– - На этом разговор кончился, и оба наших собеседника удалились. Я открыл заседание комиссии и после непродолжительных дебатов мы приняли решение -- возобновить деятельность комиссии, совершенно игнорировать большевистское правительство и в случае возникновения таких вопросов, которые требовали бы разрешение в законодательном порядке, предоставить местным органам выпутываться из затруднения, отнюдь, однако, не санкционируя отступлений от закона. При этом предполагалось, что Учредит. Собрание, при проверке полномочий своих членов, будет считаться с создавшимся безвыходным положением и признает несущественными те отступления (в отношении, главным образом, сроков и состава комиссии), которые будут допущены местными организациями. На другой день я позвонил утром к Бонч-Бруевичу ипередал ему следующее: "Прежде всего, мне поручено вам сообщить, что Всероссийская Комиссия постановила безусловно игнорировать Совет народных комиссаров, не признавать его законной властью и ни в каких отношение с ним не вступать. Этим собственно кончается официальная часть вашей с вами беседы. Частным образом, согласно данному Вам мною обещанию, могу сообщить Вам, что комиссия постановила возобновить свои занятия, и тотчас же к ним приступила". Бонч-Бруевич горячо меня благодарил...
Тут же я должен отметить, что большевистское правительство не имело, по-видимому, ни малейшего представления ни о составе комиссий, ни о ее функциях, и по-видимому полагало, что комиссия по существу руководит выборами и имеет возможность влиять на их ход и исход. Но как бы то ни было, в течение ближайших двух-трех недель комиссия могла работать беспрепятственно. Мы собирались ежедневно в Мариинском дворце, неоднократно мне приходилось председательствовать, в виду частых поездок Н. Н. Авинова в Москву. У нас были оживленные сношения с местными органами, ежедневно приходили кипы телеграмм, свидетельствовавших об огромных затруднениях, которые испытывались на местах. По большей части эти телеграммы просили у Bceроссийской Комиссии разрешение допустить те или другие изъятия или отклонения от требований избирательного закона, -- и комиссия, бессильная выполнить эти просьбы, вынуждена была оставлять их без ответа. Наряду с этим, было, однако, множество случаев, когда приходилось давать разъяснение закона, всякие указания. Затем, само собою разумеется, что из получаемых телеграмм складывалась общая картина выборов, хотя и неполная, и отрывочная. Большевистская власть, после
визита Бонч-Бруевича, совершенно перестала интересоваться деятельностью комиссии. Около 20 ноября решено было перенести делопроизводство и заседание комиссий в Таврический дворец. Это было выполнено в мое отсутствие. Я 19-го ноября уехал в Москву и вернулся 22-го, в среду, к вечеру. Вернувшись, я узнал, что 23-го утром назначено заседание уже в Таврическом дворце. В самый день моего отъезда, час спустя после того, как я уехал на вокзал, в доме моем был произведен обыск, подробности которого мне до сих пор неизвестны. 23-го, часа два после того, что комиссия приступила к своим занятиям, явился комендант Таврического дворца -- большевистский прапорщик, фамилию которого я позабыл, и потребовал от имени Совета народных комиссаров, чтобы комиссия разошлась. Председательствовал И. И. Авинов, который ответил, от имени всей комиссии, категорическим отказом. Офицер удалился, -- поехал за инструкциями в Смольный -- и вернулся с бумагой, подписанной Лениным и содержавшей предписание -- весьма нелепо редактированное -- арестовать "кадетскую" комиссию по сборам и препроводить ее в Смольный.Заключение наше в Смольном продолжалось пять дней. Все эти пять дней мы провели в узкой, низенькой, тесной комнатке, в которую приходилось подниматься по лесенке, ведущей из нижнего коридора. Нас было человек 12--15: точно не помню. Человека 4--5 уходили ночевать в другую камеру. "Среди присутствовавших" припоминаю: Авинова, Брансона, бар. Нольде, Вишняка, Гронского, двух членов Госуд. Думы (одного октябриста, другого -- мирнообновленца [прогрессиста], фамилии их мною совершенно позабыты), редактора известий комиссии, Добраницкого и трех солдат, представителей фронта, В. М. Гессена, не арестованного вместе с нами, по явившегося добровольно, севшего под арест, пробывшего с нами сутки (кажется) и чуть ли не насильственно удаленного на второй день {Добраницкий и другие члены фронтовой комиссии не были арестованы и сидели по собственному настоянию. Их тоже пытались удалить и они употребили военные хитрости (с переодеваниями), чтобы вернуться в наш состав.}.
В первый день нам было очень неважно. В комнате были деревянные лавки, стулья, две скверных постели, на которых спали наши два старших сочлена -- члены Госуд. Думы, больше ничего. Я спал на узенькой деревянной лавке, Вишняк -- на столе. Ни белья, ни тюфяков нам не дали. О пище или хотя бы о чае тоже в первый день не было и речи, и если бы жена бар. Нольде не принесла провизии (она первая узнала о случившемся и успела кое-что собрать), мы бы остались голодными. Со второго дня все наладилось, мы стали обедать в общей столовой, семьи приносили обильную провизию, появились походные кровати, белье, принесли еще два-три тюфяка, -- и мы провели остальные дни очень весело и оживленно. Единственное, что нас смущало, была полная неопределенность нашей судьбы и грозящая нам перспектива, быть отправленными в "Кресты". Допрашивали нас в первый уже вечер, допрос производился некиим Красиковым, -- присяжным поверенным последнего разбора, -- и неизменно заключал в себе вопрос, на который мы неизменно отвечали отрицательно: "Признаете ли вы власть Совета народных комиссаров?" Я, в конце допроса, категорически поставил вопрос: какая причина нашего ареста? И получил ответ: "непризнание власти народных комиссаров".
В понедельник, 27-го ноября, накануне дня, назначенного для открытия Учредит. Собрания, часа в три, в нашу комнату вошел лохматый матрос -- член следственной комиссии -- и "именем народной власти" объявил нам, что мы свободны. Не могу сказать, чтобы это известно особенно меня обрадовало. Слишком ясно сознавалось, что наш арест и наше освобождение -- простая случайность в надвигающихся стихийных бедстиях, что освобожденные сегодня, мы завтра же можем снова быть посажеными, и, быть может, в гораздо худших условиях.
– - Прежде, чем разойтись, и в последний раз пили чай и закусывали, хотели составить акт, излагающий процедуру нашего допроса и освобождения, но потом решили отложить его до другого дня и собраться во вторник утром в Таврическом дворце, сойдясь предварительно в квартире Л. М. Брамсона. Однако, какие-то обстоятельства помешали мне, во время придти к Брамсону, и когда я добрался до квартиры, оказалось, что мои коллеги уже ушли в Таврический дворец. Я поспешил вслед за ними. Чем ближе я подходил, тем гуще были толпы народа. Я хотел войти во дворец с Таврической, но стоявшие у входа солдаты меня не пустили. На мое заявление, что я член Всероссийской Комиссии по выборам и иду в заседание комиссии, мне ответили: "Обратитесь к коменданту". "А где комендант?" "Это другой вход, со Шпалерной". Я отправился на Шпалерную, но там пройти было совершенно невозможно. Густая толпа стеной окружала решетку, слышались крики, была сильная давка. Я вернулся на Таврическую, толкнулся в другой подъезд, там оказался более нерешительный солдат, -- я, напротив, обнаружил большую решительность -- и прошел. Как только я вошел во дворец, я узнал о произведенных утром, часа за два до того, арестах в доме графини Паниной: самой С. В., Шингарева, Кокошкина, кн. Павла Дм. Долгорукова... Комиссия уже заседала. Оказалось, что комендант уже приходил и требовал, чтобы она разошлась, причем в комнату были введены вооруженные солдаты. Комиссия, однако, отказалась разойтись и продолжала заседать, в присутствии солдат. Несколько времени спустя к нам явился Г. И. Шрейдер и еще два-три члена Учредит. Собрания, узнавшие, что комиссии чинят препятствия. Вызвали коменданта, вступили с ниш в бурные объяснения, потребовали увода солдат. Комендант сослался на полученные от Урицкого (комиссара Таврического дворца) распоряжение и пошел к нему за указаниями. Через некоторое время пришел Урицкий. Как сейчас помню эту отвратительную фигуру плюгавого человечка, с шляпой на голове, с наглой еврейской физиономией... Он также потребовал, чтобы мы разошлись, и пригрозил пустить в ход оружие. Шрейдера и других членов Учредит. Собрание в это время уже не было, они пошли в заседание. Мы потребовали, чтобы Урицкий снял шляпу, -- он поспешил это сделать. Дальнейшие переговоры ни к чему не привели; Урицкий ушел, мы продолжали заседание, ожидал каждую минуту, что нас начнут силой разгонять. Этого, однако, не произошло, мы закончили наши занятия, исчерпав все предметы, и часа в два разошлись, условившись собраться на другой день опять-таки у Брамсона и поступить сообразно обстоятельствам.
На другой день я вышел из дому часов в десять, далекий от мысли, что я больше не переступлю его порога -- ни в 1917 году, ни, вероятно, в 1918 году...
По дороге к Брамсону я прочел декрет, ставящий партию к.-д. вне закона и предписывающий арест ее руководителей. Придя к Брамсону, я был встречен оживленными приветствиями: все думали, что я арестован.
В тот же день, под влиянием настойчивых советов близких мне лиц, я решил уехать в Крым, где семья моя находилась уже с половины ноября, воспользовавшись гостеприимством графини С. В. Паниной. По невероятной случайности, мне удалось без труда получить в конторе спальных вагонов билет I класса и место до Симферополя. Не возвращаясь домой и отдав по телефону все нужные распоряжения, я вечером выехал, взяв только самые необходимые вещи. В воскресенье, 3 декабря, я благополучно добрался до Гаспры. Здесь я провел всю зиму, весну и часть лета безвыездно, -- пережил большевистский захват Крыма, потом немецкое нашествие. 7 июня я уехал в Киев, намереваясь пробраться в Петербург. Это, однако, мне не удалось, 22 июля я вернулся в Гаспру, после 5 1/2довольно мучительных недель, проведенных в Киеве.
– - Заканчиваю эту часть своих записок 25 сентября (8 октября), когда только что получены известие о колоссальной важности событиях в Германии и Болгарии...
Примечания
1 Источник: Набоков В. Д. Временное правительство // Архив русской революции. Т. 1. Берлин, 1921; Набоков В. Д. Временное правительство. Воспоминания. М., 1923.
2 Давлетшин А. А. – - генерал-майор, член Туркестанского комитета Временного правительства, командующий войсками Туркестанского военного округа.
3 Михневич Н. П. (1849--1927) -- генерал от инфантерии, военный теоретик, начальник Академии Генштаба, затем начальник Главного штаба. Аверьянов П. И. – - генерал-майор, начальник Генштаба.