Возвращение
Шрифт:
Конечно, для Кёго он был всего лишь ребёнком, ребёнком с невыразимо мрачным лицом, притворяющимся, что он забыл всё случившееся. Высокомерное, но ничего не выражающее лицо, как будто он нарочно хотел напомнить Кёго о своей жестокости к несчастным людям в прошлом, о том, как он выглядел, когда допрашивал их. Это был кусок мяса, который не мог чувствовать боли. Поэтому он и решил не отводить своего напряжённого взгляда от него. На что и обратил внимание Онодзаки. Молодой человек смотрел на студентов, которые всё ещё пели джазовые песни и дурачились, но он чувствовал на себе взгляд Кёго и, закрыв глаза, притворился спящим. С закрытыми глазами его лицо выглядело ещё более детским.
Когда поезд остановился на станции Ист-Накано, он вздрогнул от звука открывающихся дверей, вскочил со своего места и тяжёлой походкой вышел на платформу.
Пройдя рядом с ним некоторое расстояние, Кёго заглянул ему в лицо.
— Эй, ты меня не забыл?
Молодой человек переложил портфель в другую руку, повернулся к Кёго, но продолжал идти.
— Кто вы?
— Ах, ты забыл? — улыбнулся Кёго. — Хорошо, я тебе напомню.
— В чём дело? — спросил он уже грубо. — Вы ведёте себя невежливо, неожиданно приставая ко мне подобным образом.
— Это правильно, к чёрту хорошие манеры. У тебя есть два выбора. — Голос Кёго был резким, не терпящим возражений. — Если ты живёшь со своими родителями, пошли к тебе домой и будем говорить в их присутствии. Если ты этого не хочешь, мы найдём место среди этих развалин, где никто нас не потревожит, и поговорим там. Что ты выбираешь?
Настойчивая сила воли, звучащая в голосе Кёго, казалось, заколебала его противника, но он сам сохранял полное хладнокровие, что было заметно даже в темноте.
Молодой человек попытался угрожать и заорал солдатским голосом:
— Вы что, хотите драться?
— Совершенно верно.
— Но я не хочу драться с таким старым человеком, как вы.
— Спасибо. Но ты не должен чувствовать угрызения совести. Может быть, я и выгляжу старше тебя, но я странствовал по всему миру, не пользуясь защитой какой-либо страны. Поэтому при любой опасности я должен был полагаться только на свои собственные силы и соответственно готовил себя. И вот я остался жив. Так что тебе нечего обо мне переживать как о противнике. Или ты, может, предпочитаешь, чтобы я отвёл тебя к твоим родителям?
— У меня жива только мать, отца у меня нет. В его голосе прозвучали нотки мольбы и чувствовалось, что он теряет всё своё мужество.
— Я понимаю. Тогда решим эту проблему между собой, — сказал Кёго спокойным голосом.
— А вы не могли обознаться? — спросил бывший жандарм.
— Трусливые отговорки. Я не хочу это больше слышать. Откровенно говоря, я сам был поражён, что ты оказался первым, кого я встретил, вернувшись в Японию! Человек, которого я меньше всего хотел видеть. — Кёго продолжал далее: — У меня крепкий характер. Я жил за границей долгое время и питался мясом. Может быть, в этом лежит причина. Но я думаю так потому, что я так долго был один среди иностранцев. Но я не такой как ты — коварный и жестокий. Прежде всего в своей силе я не опираюсь на других и не превращаюсь в слабовольного и трусливого человека, когда не обладаю властью, данной другими. То, что я решаю делать, я делаю сам. Я знаю, что ты был жандармом и должен был допрашивать меня, но это не оправдывает тебя. Ты без надобности издевался надо мной ради собственного удовольствия, потому что я не мог оказать сопротивления.
— Была война. Дело не в том, что я любил то, что делал, я выполнял приказ правительства. Всё, что я делал…
— Это не так. Ты выходил за рамки своих инструкций и за это должен нести ответственность.
— Я ошибался.
— Да, действительно, ошибался. Если ты признаёшь это, то возьми на себя ответственность, как мужчина. Я не говорю тебе: не сопротивляться. Как насчёт этого места? Вокруг вроде никого нет.
Ответа не последовало.
— Я сам когда-то служил, и я ненавижу тех, которые, потеряв меч или своё положение, превращаются в малодушных, ноющих людей. Дерись как мужчина.
Молодой человек стоял неподвижно как столб.
— Давай начинай, почему стоишь?
— Я не буду сопротивляться.
— Потому что ты думаешь, что не сможешь победить? Кто-нибудь должен врезать в твоё толстое бесчувственное лицо, чтобы ты начал понимать боль, которую другие чувствовали.
Кёго говорил медленно, подчёркивая
каждое слово.— Ты должен узнать, что такое боль, боль, которая заставляет людей кричать против их воли, плакать и выть подобно животным. Может, тогда ты поймёшь, что это не очень хорошо. Может, тогда ты поймёшь, что ты не должен обращаться с людьми так, как ты обращался со мной. Я старый человек, но мы будем драться на равных, и я собираюсь вбить этот урок в тебя. Вот здесь подходящее место для этого.
Он схватил руку молодого человека и мощным рывком вытащил его на ровное место.
— Если ты боишься драться из-за того, что я был старший офицер, а ты младший, то ты достоин ещё большего презрения, чем я думал. Это как мужчина с мужчиной.
— Давайте пойдём в полицию и поговорим там.
Кёго расстёгивал своё пальто.
— Такой молодой и такой беспомощный, когда тебе не на что опереться, кроме самого себя? Ты их тех, у которых нет угрызений совести и которые относятся к другим людям как к животным, стоит им получить немного власти.
Ветер был холодный, Кёго продолжал раздеваться. Он снял пиджак и начал развязывать галстук. Его противник мог видеть в лунном свете все медленные действия его рук. Внезапно он упал на колени и наклонился вперёд, опираясь руками на землю.
— Я поступил плохо, простите меня. — И он коснулся земли своим лбом.
Кёго посмотрел на него.
— Прекрати, это отвратительно. Похоже на представление в провинциальном театре. Я ненавижу мелодраму… Эти половинчатые компромиссы, может, и выглядят очень по-японски, но я не люблю их. Если я решил что-то сделать, то я должен довести это до конца. Иначе у меня будет дурной привкус во рту, и я не смогу спать. Ты причинил мне боль, поэтому прекрати эту подлую игру и вставай.
Кирпич или камень просвистел мимо головы Кёго и задел его ухо. В тот же момент он бросился на своего противника, который уже вскочил на ноги и собирался бежать. Первый удар Кёго пришёлся на его подбородок и уложил его на землю.
— Это не всё, — сказал Кёго. — Я буду ждать, когда ты почувствуешь себя лучше и встанешь. Я повторяюсь, но у меня нет пощады. Спешить некуда, я доведу это до конца.
Он вытащил сигарету и закурил её, закрывая ладонями рук пламя зажигалки от холодного ветра. Стоя неподвижно, он ждал. Его противник уже должен бы встать, но он оставался лежать в прежней позе. Кёго расслабился и наслаждался своей сигаретой.
— Эй, — позвал он. Его глаза постоянно следили за поверженным врагом, но его более мягкий тон указывал на возможность мира. — Ты узнал обо мне из письма, которое кто-то послал тебе, не так ли? И письмо было написано по-японски и женским почерком, не правда ли?
Ответа на это не последовало.
— Я всё это знаю, — сказал Кёго спокойным голосом.
ЦВЕТЫ
Когда поезд отошёл от станции Офуна, Тосики закрыл последний номер журнала «Сэкай», который он просматривал, свернул его в трубочку и оставил держать в руках. Его вообще-то не интересовали статьи в этом высокоинтеллектуальном журнале, но даже если бы он начал их читать, то всё равно бы ничего не понял. Тем не менее, у него всегда было смутное влечение к серьёзным научным проблемам, поэтому книги являлись частью его аксессуара подобно некоторым дамским сумочкам, которые не имели никакого практического значения для их обладателей. Тосики сформулировал себе реалистический взгляд на окружающий мир, в котором учёба была отодвинута на задний план как театральная декорация. Он считал, что послевоенный мир следует оценивать с практической точки зрения, ибо галопирующая инфляция поднимала цены буквально на всё, включая плату за обучение, и многие серьёзные студенты были вынуждены подрабатывать на стороне. Сам Тосики был уверен, что он достигнет того же, полагаясь на свои умственные способности, которыми он очень гордился. Он был глубоко уверен в том, что, сдав выпускные экзамены и создав себе таким образом первоначальный статус, он войдёт в этот мир на значительно более выгодных условиях чем, если бы всё время посвящал учёбе. Университету принадлежала только половина Тосики, а своей второй половиной он был светским человеком. Он не смотрел на окружающую его действительность, подобно многим молодым людям его возраста, как на мир полный страданий, когда в существующем беспорядке нужно обращаться к богу и тосковать по идеалам. Он верил в то, что добьётся успеха, и поэтому не чувствовал себя несчастным.