Возвращение
Шрифт:
Алена заварила "Доширак" себе и сварила матери пяток картофелин. Покурила в открытую на кухне форточку и подсела к маме на диван, попыталась покормить чуть ли не с ложки. Вернее, почему чуть ли? С ложки. Та отказывалась:
— Ни есть, ни спать не могу. Ничего не хочу. Душа болит.
Вечером Алена выдвинула ящик письменного стола, ругаясь, выгребла оттуда весь хлам и достала черно-зеленую бисерную фенечку. Фыркнула зло. Щазззз, придет. Прямо из ада.
Хлопнув дверью, вышла на балкон, раскрыла ладонь с фенькой и сказала.
— Ну, что? Дима… я как бы тебя
Передернула плечами и вернулась домой. Дима, конечно, именно пришел "щаззз". В том смысле, что, естественно, не пришел. Всю ночь Алена отпаивала валерьянкой мать, у которой прихватило сердце. Утром она вышла в магазин за молоком (можно было сварить еще гречку, которая оставалась), оставив дверь открытой. Мать задремала, и будить ее звонком не хотелось, а ключ брать было лень. Алена вплелась в коридор, бросила пакет с молоком на полку у зеркала и стала снимать туфли. И услышала шум льющейся на кухне воды. Мать все-таки встала, поняла Алена.
— Мам, зачем ты, лежала бы. Я помою посуду, там мыть-то нечего, две тарелки!
Она вошла на кухню, ворча на мать и распекая ту, как неразумное дитя. И замерла.
Две тарелки были давно помыты, а вода текла потому, что на кухне убирались. Невысокого роста щуплый молодой человек в черных джинсах и черной майке, похожий на корейца (темные волосы, скулы и прическа, как у Цоя, только волосы гуще и длиннее), с гибкими, кошачьими, словно крадущимися движениями, улыбаясь, до блеска надраивал плиту. В нем было что-то смутно знакомое.
— Я Дима, — улыбнулся парень. — Твой брат. Можно, я буду жить с вами? Я работать могу. Будут деньги. У вас будет еда… И Наде станет легче. Можно?
Он смотрел вопросительно, чуть наклонив голову, как кошки, когда они рассматривают что-то интересное. Того гляди спросит: "Ми?"
— Упс… — Алена села на табуретку. А потом разъяренной кошкой, как будто ее с табуретки вытолкнуло пружиной, набросилась на него, вцепившись в волосы и, кажется, даже в лицо. — Ты, урод… если был живой все это время… урод, придурок, что же ты не шел? Тебя искали… по всей стране ментов на уши поставили. Блин, ты понимаешь, что?! А теперь вот мы одни, у нас такая случилась… Ух, ненавижу, не знаю что с тобой сделаю…
Дима мягко отвел ее руки, вывернулся — снова показалось, как кот.
— Ты не звала. Я сказал тебе позвать. А ты не звала. Ну, вот что я мог сделать? Это же был бы для меня маяк, — он развел руками и улыбнулся. — Но я же пришел? Можно остаться? Пожалуйста.
Алена отпрянула от него.
— А ты точно Дима? Точно? Тебе же сейчас не столько лет… Ты что, в холодильнике лежал? Тебе лет сколько?
— Семнадцать.
— И что я должна… я что должна теперь? — взвизгнула Алена. — Поверить чему? Что ты живой? Или что ты Дима? Ты понимаешь, ему было семнадцать, когда он ушел. Ясно? А мне было — пять. А теперь семнадцать — мне. А считать ты умеешь?
Дима — или лже-Дима — вздохнул.
— Умею. Мне должно быть сейчас это… — он подзавис, считая в уме. — Ну да, двадцать девять. Я должен был закончить институт, да? И быть уже… Кем?
Алена снова тяжело опустилась на табуретку.
— Тебе
лучше знать, кем ты должен был быть "уже". Мама на грани психушки, вот надо ее сводить к врачу… не знаю, таблетки выпишет что ли, или прямо положит в отделение. Мне двух психбольных в доме держать? У тебя, может, память отшиблась, и ты забыл, что эти годы делал? Если ты Дима, что ты делал и где был? Если ты аферист, самозванец, я тебя сейчас… я тебя… — Алена вскочила и протянула руку к телефонному аппарату. — Звоню ментам. Все. Говори, кто ты!— Я Дима, — он отложил губку, накрыл плиту решеткой — она блестела и сияла. Затем налил воды в стакан из крана и аккуратно, сосредоточенно полил приувявшие уже цветы. — Ну, я понимаю, у Нади депрессия, — сказал он. — Но полить цветы раз в день… Алена, ты бы и сама могла.
— Это ты что, мне — нотацию? — Алена чуть не выронила трубку. — Ты не слышал, что я сказала? Если Дима — давай паспорт и говори, где был. Если не Дима… то кто ты? Или ты не живой? Привидение?
Дима смотрел на нее в упор.
— Ты выслушай, ладно? Не перебивай. А то трудно говорить. Я Дима. Но паспорта у меня нет. И лет мне семнадцать. Я живой. То есть я не умирал. Но жил все это время — не с людьми и по другим законам. Я мог бы тебе соврать и что-то наплести… правда, не знаю, что. Но я вот говорю правду. Я живой, я не умирал. Меня не убивали, и я не убивал себя.
— Бред какой. Жил не с людьми, — по инерции фыркала Алена, хотя почти поверила ему. — С волками? Маугли?
Дима улыбнулся и покачал головой.
— Ну, а с кем?
— С кошками и воронами.
— Ты дурак, нет? Еще скажи с голубями. На помойке. Ну? Дима, чем докажешь, что это ты?
— Ты меня с фенькой звала. Вчера вечером.
Алена замерла.
— Слушай. Такая лохматая черная девчонка. Вот такая! — Алена показала растопыренными пальцами, какая лохматая была девчонка. — Рина. Она у меня вчера про эту феньку все выспрашивала. Может, она тебе все и передала. И вы надо мной просто прикололось? Это розыгрыш, да? Ты ее знаешь?
— Ирину? Знаю. Это моя подруга. Мы всегда вместе. Мы с ней увидели тебя на пустыре, и я попросил ее подойти. Меня бы ты узнала и испугалась. Ты ведь думала, что я умер. Но я правда не умирал, я просто ушел.
— Но за каким фигом ты ушел? Что отец гулял — так и что? Все гуляют. Что мама у тебя не родная? Ну и что? Не уходить же… И вообще. Вдруг ты обманываешь, и про феньку тебе сказала Рина?
— Ты ей рассказывала, какая фенька? Цвет описывала?
— Нет, просто сказала. Что такая фенька есть.
— А я опишу тебе цвет. Черно-зеленая фенька, зеленый цвет — вот как этот лист, — он показал на лист агавы. — И там узор, вот такой.
На подоконнике лежал карандаш, а на холодильнике — старые газеты. На полях газеты Дима нарисовал узор.
— Ирина этого не знала. Так? И феньки этой никто, кроме тебя, не видел? Так?
Алена вздохнула. Она очень хотела поверить в то, что это — Дима. И уцепилась за описание феньки, как за соломинку.
— Ладно, — проворчала она. — Только ты все расскажешь. И еще. Чего ты такой?