Чтение онлайн

В сущности, для местных не секрет, что статус городского аэродрома — прикрытие, а так Ходынка как принадлежала, так и сейчас принадлежит военным. Нужна она им отнюдь не из-за двух парадов. Под и вокруг этого огромного зимой занесенного снегом, а летом цветущего луга, где среди трав и прочих полевых растений гудят пчелы, над ними, кувыркаясь в воздухе, распевают жаворонки, а еще выше, нарезая круг за кругом, парят ястребы, находятся десятка полтора заводов, делающих корпуса, двигатели и прочую оснастку самолетов. Все наши главные авиационные КБ. С тридцатых годов через ангары, что стоят ближе к периметру, но, в общем, разбросаны без какого-либо порядка, они время от времени, но тоже ночью, выкатывают на взлетные полосы прототипы, опытные образцы и уже готовые

машины, чтобы испытать узлы, которые невозможно проверить в цехах под землей. Когда же государственная комиссия признает самолет нужным стране и пригодным для серии, здесь же, на Ходынском поле, его впервые поднимают в воздух, и, если всё проходит штатно, перегоняют для окончательной доводки на номерные военные заводы в Куйбышев, Иркутск или Хабаровск.

Раньше КБ размещались только под аэродромом, но после войны, ища для своих цехов новые пространства, пустоты, они неустанно рыли и рыли, и теперь в округе нет такой улицы, жилого квартала, под которым бы не строили самолеты. Так заводы стараются не попадаться на глаза и особо никому не докучают, о них вспоминаешь, лишь когда на одном из подземных стендов гоняют на предельных оборотах мощные турбины и вместе со станиной, так же мелко и певуче начинают дрожать пол и стены в твоей квартире, да случайно оказавшись рядом с обычным подъездом обычного дома, из которого, когда завершается смена, один за другим, нескончаемой цепочкой идут и идут аккуратно одетые усталые люди.

Ради этих КБ аэродром в незапамятные времена окружили бетонными, в рост человека, плитами, но охраняется он сейчас плохо. Лишь в дни, когда на Ходынке стоят войска или должны испытывать новый самолет, здесь, и то нечасто, можно встретить солдата с автоматом и с овчаркой на поводке, а так поломанный, изъеденный дырами забор никому не помеха. Живущие по соседству — на Хорошевских и многочисленных Песчаных, изо дня в день, обычно ближе к вечеру, мирно играют тут с детьми или выгуливают своих собак совсем не бойцовых пород. Особенно хорошо на Ходынке летом. Вдоль взлетных полос военными инженерами сделан неплохой дренаж, и по обеим сторонам от бетона идут широкие, никак не меньше полукилометра, полосы настоящей ковыльной степи. В молодости, помню, будто пьяный, бредешь себе, спотыкаясь, путаясь ногами в этом густом, сбитом в колтуны разнотравье и не помнишь ни о каком городе.

Те, кто собирается тут с вечера 17 мая, от местных, в сущности, ничем не отличаются. Никто никуда не спешит, люди просто гуляют, то и дело останавливаясь, чтобы полюбоваться полевым цветком или облаком над Курчатовским институтом, окрашенным оранжевым предзакатным солнцем. Естественно, что ни солдатам, ни милиции разгонять их и в голову не приходит. Многие Ходынцы приезжают сюда целыми семьями, с детьми, которым тут привольно, будто на даче, с бабушками и дедушками, другие прогуливаются в одиночестве, и опознать членов братства можно единственным способом — каждый держит в руках аккуратный вышитый крестиком холщовый мешочек, в котором, как и тогда, в девяносто шестом году, лежат царские подарки: сайка, кусок вареной колбасы, обычно докторской, пряник и эмалированная кружка. Да еще по тому, что при встрече они вежливо, даже церемонно раскланиваются, вместо же приветствия просят прощения у только что коронованного монарха, сокрушаясь, что своим недостойным поведением и своими смертями испортили ему великий праздник — день восшествия на престол. Слова взяты членами братства из покаянного адреса — он от имени всех бывших на Ходынском поле в тот злополучный день, мертвых и живых, был двадцатого августа 1896 года опубликован в главных российских газетах — и никогда не меняются.

Годы земного царствования монарха есть время «перебора людишек». Власть изо дня в день ищет народ, пригодный для вечной жизни. Вне конкурса невинно убиенные. Для тамошних военных походов, других великих свершений лучше них нет никого.

Между братствами и остальными поминающими своих погибших вечный спор, чья жертва

с изъяном, а чья чистая. Почему одну Господь примет, другую отвергнет. Про убитых намеренно Ходынцы (Трубные с ними согласны) говорят, что это счеты между людьми, Бога в них нет. Впрочем, повторяют, что Господь чтит всех невинно убиенных.

Ходынцы и Трубные: первые ликовали, вторые шли, без меры горюя. И те и те равно кончили смертью. Получается, что твой кормчий прав. Спаслись лишь бежавшие.

Ходынка — авангард тех, кто решил, перейдя Красное море, вернуться в Египет. Трубные — последний отряд. В первых много радости, во вторых — одна скорбь.

Ходынцы были задавлены во здравие, Трубные — за упокой эпохи, в которую мы все жили. Ходынка была прелюдией. Трубная — последней вязанкой дров, брошенной в печь, финальным, завершающим аккордом.

Мы вошли в Ходынские ворота и вышли через Трубные. Между — загон, где нас клеймили. Одних определили на убой, другим оставили жизнь.

Все мы сами для себя делаемся тесными вратами. Пройти их, сподобиться Царствия небесного удастся немногим.

Пятьдесят семь лет между Ходынкой и Трубной — тесные врата. Мы ломились в них, не жалея ни себя, ни других. Ломились так, будто нас и впрямь преследовал антихрист.

Я рассказал кормчему про братства, он подтвердил, что Красное море — отросток Потопа. Ходынка, Трубная — его берега и тут же две стоянки на пути в Землю Обетованную.

В селах вокруг Нижнего Новгорода, когда-то сплошь староверческих, многие дома сверху донизу украшены резьбой. Среди не встречающегося больше нигде — фигуры запутавшихся в адских сетях и утонувших русалов. Кормчий говорит, что их режут в память о тех несчастных, кто, переходя Красное море, — всё равно, куда они шли: из Египта в Синай или обратно из Земли Обетованной в Египет — посреди моря, когда оба берега ушли за горизонт и вокруг не было ничего, кроме воды, потеряли голову и так, мечась туда-сюда, в конце концов захлебнулись, пошли на дно.

Я прочитал кормчему твое письмо про Ходынцев и Трубных, и он сказал, что между русалами и членами этих братств немало общего. Заказчики резьбы (как правило, они потомки утопленников) и по сию пору убеждены, что, в отличие от пошедших за Моисеем и тех, кто твердо верил, что именно в Египте человек сам, своими руками сможет построить Рай на земле, смерть их родных не имела смысла, и очень от этого страдают. И вот резчики, желая им угодить, изображают русалов спасителями всех тех, кто, как и они, однажды оказался посреди моря греха и теперь безо всякой надежды пытается выплыть.

Думаю, погребальные богатства — нечто вроде заградительных бонов, между — сильное течение с водоворотами, опасное для любого пловца. Но в нас не было страха, и запреты никого не смущали. В воду мы лезли с детской доверчивостью, ликовали, смеялись, когда воронка, затянув почти ко дну, затем выбрасывала в круг, на арену имени Классовой борьбы. Теперь уже здесь, под куполом цирка, мы с азартом освобождали, как звери, выгрызали себе место. Крови было столько, что опамятоваться, разобраться, что к чему, никто и не пытался.

Увидишь Валентина, скажи, что, если снова будет рисовать врата, которые образовали Ходынское и Трубное братства, пусть перекроет их увитой цветами проволочной аркой с надписью: «Отворите мне врата справедливости, войду в них и возблагодарю Бога». Если бы нам не привиделись эти слова, всё сложилось бы по-другому.