Чтение онлайн

Впрочем, хотя ни в чем неблаговидном уличить нашего родственника так и не удалось, мать продолжала считать его проходимцем и к нам в дом никогда не приглашала. История закончилась в тридцать первом году. Захоронение Гоголя тогда решили перенести с Даниловского кладбища на Новодевичье, и тут обнаружилось, что скелет лежит в могиле без головы и что надгробие впрямь просверлено в двух местах, в отверстия же впаяны медные трубки. Помню, что мать, когда услышала о трубках, была поражена этим даже больше, чем отсутствием черепа, ушла к себе в комнату и весь вечер проплакала. Скандал с этим захоронением вышел громкий, из Кремля последовал приказ самым тщательным образом расследовать дело, виновных примерно наказать. В списки арестованных попал и Владислав, больше о нем никто ничего не слышал.

Что же до того, что в Крыму ты сказала маме, что часто меня вспоминаешь, но это была детская влюбленность, а так вы с мужем живете хорошо, несмотря на разницу лет ты очень к нему привязана, то я тебя не виню. Тем более что был тогда на птичьих правах, после ареста отца ждал, знал, что и меня заметут.

О

маме, о Шишаках, вообще о жизни до Новочеркасска, ясное дело, знаю, но как-то размыто. Родился уже в Египте и другого не видел. Затем забор обветшал, нашлась дыра. Я вышел на волю. Теперь иду себе и иду, иду и думаю про тебя. Гадаю, что будет, если приедешь.

Удочерение Сони нами, Гоголями, вся история ее появления в Москве меня заинтересовала. Через кафедру племенного животноводства Полтавского сельскохозяйственного института (ее возглавляет близкий приятель) я стал наводить справки о старых конезаводах — существуют ли они и сейчас, после бесконечных перекроек деревни (на Украине они, будто посевная, каждый год); если существуют, то в каком виде и состоянии. Нашел таких три, обрадовался, и летом, когда студенты разъехались, собрав рюкзак, вольным казаком отправился в путь. С собой сманил того самого приятеля-животновода из СХИ. Это оказалось мудрым решением. Принимали нас везде по-царски. Не успеешь что-нибудь не попросить — захотеть, желаемое — на блюдечке. Но дальше начались вещи, о которых и помыслить не мог. Первое: и мама и другие наверняка тебе рассказывали о «Ревизоре» пятнадцатого года, которым мы все до сих пор гордимся. Ставился он в принадлежащей Шептицким Сойменке. У прочих Гоголей к тому времени в лучшем случае были хутора с несколькими десятинами сада и прудом, другое дело имение Шептицких — огромное хозяйство почти на две тысячи десятин отличного чернозема, где был свой конезавод, а в начале века в дополнение к нему построили и завод для варки сахара. К десятому году основной доход приносил именно сахар, конезавод же, хотя по-прежнему славился на всю Россию своими орловцами, отступил на второй план.

Впрочем, и эта часть была хорошо налажена, давала владельцам пусть и небольшой, но прибыток. Однако рысаков растили не из-за денег, семья от мала до велика любила лошадей. Дочь Шептицких Ксения чуть не весь день проводила на конюшне, всё делала сама, всё знала и умела, а главное — как и родители, была ко всему, связанному с лошадьми, страстно привязана. Сахарозаводом ведал отец. Свое сырье — полторы тысячи десятин посевов сахарной свеклы — соответствующая и рентабельность, по Украине, кажется, рекордная. В общем, для Гоголя, когда он писал вторую часть «Мертвых душ», это имение стало бы бальзамом на сердце. Теперь следующее. Как-то так получилось, что только на месте я сообразил, что бывший конезавод Шептицких и конезавод имени Буденного, где три года директорствовал твой отец, — это одно и то же. Дело вот в чем. После революции хозяйство сначала разделили, конезавод обозвали животноводческим совхозом, а «сладкую» часть — колхозом имени Крупской; дальше обе жили уже сами по себе. Завод вообще отдали пищевому министерству. Но это не всё. Когда в двадцать девятом году заново нарезали границы областей, две трети имения (сейчас это по-прежнему колхоз им. Крупской), то есть земли по правому берегу Псела, остались за Полтавой, а левый берег отошел к соседним Сумам, после чего связь между хозяйствами окончательно оборвалась. В отличие от связей твоего отца с нашей семьей. Кураторство над Кириллом Косяровским только их часть.

Но вернемся на сорок лет назад. До революции Косяровским как потенциальным женихом интересовались не только родители Маши, но и Шептицкие. Кирилл подавал большие надежды. В семнадцатом году он с блеском окончил Вторую московскую гимназию (что на Елоховской) и собирался поступать в Высшее техническое училище — думал заниматься судостроением. Как тебе известно, обе семьи, и ваша, и Шептицких, давно были увлечены идеей сгустить кровь Гоголей и, считая Кирилла достойным молодым человеком, положили на него глаз. Нерешенным оставался только вопрос: чье счастье — Маши или Ксении — он составит. Сам Кирилл колебался. Войти в такую богатую семью, какой были Шептицкие, казалось очень заманчивым. В шестнадцатом году, еще гимназистом, он на рождественские вакации был приглашен в Сойменку — в сущности, на смотрины. Но Ксения ему не показалась. С правильными чертами лица, однако угловатая, по повадке мужиковатая, с низким хриплым голосом, она, не обращая на него внимания, весь день проводила с лошадьми, и пахло от нее конюшней и навозом. В общем, не знаю, какой Ксения стала позже, а тогда, не обнаружив в потенциальной невесте обаяния, веселости, которых в твоей матери было выше крыши, он от помолвки уклонился. Попросил Шептицких не торопить с ответом, дать доучиться, встать на ноги. Когда сделалось ясно, что революция — это всерьез и надолго, Шептицким имения не удержать — выбор окончательно пал на Машу.

Я уже говорил, что на конезаводе нас принимали по высшему разряду. Ежедневные застолья в доме директора и на природе были только частью программы. Мы с целым табуном ходили в ночное, пасли лошадей на пойменных лугах и купали их в Пселе. Всё то время, пока мы жили в Буденном, за нами была закреплена отлично подобранная тройка рысаков (в числе прочего и по цвету: все три коня — серые в яблоках), запряженная в легкую коляску. Много мы ездили и верхом. Твой покорный слуга дважды даже проехался без седла (впрочем, тогда подо мной был немолодой и во всех смыслах смирный мерин) и ничего, не свалился.

По вечерам, под самогон, борщ и поросенка с хреном, конечно, беседовали. Я наслушался бездны всяких баек о прежних хозяевах Буденного от Шептицкого до наших дней, включая, естественно, и твоего отца. О старике Шептицком, о том, как он поставил дело, каких производителей завел, говорили

с придыханием. Начинал он завод с небольшим табуном орловских кобылиц и тремя рысаками той же породы, к ним докупил и привез в Сойменку двух английских рысаков, двух ахалтекинцев (тех и тех для резвости и экстерьера), а также четырех кобыл голштинской верховой породы, которую вывели еще при Фридрихе Великом для его конногвардейского полка (эти отличались силой и большой выносливостью). Лошади Шептицкого, вернее, их потомство — до сих пор основа всей селекционной работы, которая ведется в Буденном. Рассказывали, как, благодаря нашему конному маршалу и его имени, в Сойменках жили при большевиках. Лучших лошадей с завода охотно разбирали ипподромы. На бегах ими установлено несколько всесоюзных рекордов резвости. Остальные шли армии, но и эти были так хороши, что доставались лишь старшим чинам комсостава. В этой советской истории конезавода твой отец сыграл не последнюю роль. Именно при нем с двадцать седьмого года после десяти лет разброда и шатаний дело вновь начало налаживаться.

Во время Гражданской войны завод потерял большую часть поголовья породистых лошадей, несколько элитных рысаков и кобылиц крестьяне всё же сумели спрятать в лесу, спасти, они и позволили возобновить селекционную работу. Но чем твой отец действительно поразил Сойменку — это своей любовной историей. Ее и сейчас, через тридцать лет, здесь помнят в деталях и чуть не по дням. Во время застолья директор стал рассказывать, что через неделю после появления его предшественника в Сойменке у того появилась пассия; неожиданно для многих ею стала работавшая на конюшне скотница по имени Краля. Женщина красивая, правда, с резкими чертами лица. Важно, однако, не это, а то, что она требовала, чтобы избранник и любил ее, и жил с ней, как с лошадью. Спали они в стойле, прямо на подстилке, только в самые холодные ночи бросят поверх сена и опилок пару старых, навечно пропитанных лошадиным потом попон. Летом кавалер водил ее в ночное, как и положено, подолгу купал и мыл в реке, затем чистил скребком. По праздникам и вовсе разврат: прихорашивая ее, украшая, твой отец собственноручно расчесывал зазнобе гриву и вместе с красными лентами заплетал ее в множество косичек. Между собой он и она говорили только по-лошадиному, то есть ржали, всхрапывали и ласкались тоже как лошади — клали друг другу на холку головы.

Хороший конный завод работает строго по расписанию, всё, что надо лошадям и когда надо, отмерено и по возможности не нарушается, и вот утром, чтобы подруга не теряла формы, твой отец пару часов с тонким хлыстиком в руках гонял ее по кругу, потом чистил, мыл и сам задавал корм. По большей части, как и другим лошадям, овес, только предварительно замоченный и немного разваренный. Когда был ею особенно доволен, мог дать пару ломтей хлеба с солью и даже несколько кусков сахара.

Дальше начиналась, так сказать, общественная жизнь женщины-лошади. Прежде всё происходило на конюшне, теперь предстоял как бы выход в свет. С этим были свои трудности. Дело в том, что и одежда признавалась только лошадиная. На круп избранницы твой отец клал потник, на него попону и седло, затягивал подпругу. Сбрую и в будний день она позволяла на себя надеть лишь красивую и нарядную. Больше другого ценила не мишуру, а вкус и тонкую работу. Особенно ей нравились горские накладки из тисненой кожи и чеканного серебра. Со вставками из серебра были у нее и налобник, и недоуздок, и редкой выделки кобуры, которыми, чтобы не поранилась, он защищал ей ноги. Помимо вышеперечисленного, ничего другого на ней никогда не видели. Даже зимой, хвастаясь всё тем же нарядом, — в прочих отношениях в чем мать родила, — она не спеша прогуливалась по центральной улице села, пока твой отец сидел в конторе. Теперь самое главное: скотница Краля, с которой у него был столь страстный лошадиный роман, была не кто иная, как давняя соперница Маши Гоголь — дочь Шептицкого Ксения.

Ко времени приезда твоего отца в Сойменку у Ксении уже был ребенок, девочка лет четырех от роду, нетрудно догадаться, что ты знаешь ее под именем Соня. В Буденном не помнят, звали ли ее тогда вообще как-нибудь, но определенно говорят, что крещена она не была. От кого Ксения ее прижила — неизвестно. В этих местах гражданская война лютовала почти четыре года — белые, красные, зеленые. Оба гетмана, Петлюра и Скоропадский, Махно — власть иногда менялась по два раза на дню, и никто из тех, кто в Сойменке побывал, с местным населением, как ты понимаешь, не церемонился. Девочка была тихая, лежит там, где мать ее положила, и никого не донимает. Ксения и в четыре года, если не было другой еды, кормила ее грудью, молоко у нее не переводилось. Вот и вся буденновская история про твою любовь, Соню; ясно, что из нее следует, что по материнской линии она натуральная Гоголь. Так что решайтесь и заводите ребенка. Со времен Николая Васильевича это будет первый младенец, в котором, как мы и мечтали, кровь Гоголей не разбавится.

Заголять наготу отца, лишний раз делать из меня Ноева Хама, наверное, не стоило. Но не в этом суть. В конце концов никто не заставлял читать всё письмо от «а» до «я». Историю, которую ты рассказал, частично и так знал, вернее, знал половину, ты добавил другую, и картинка сложилась. В двадцать седьмом году, устав от нескончаемых обвинений матери, что над ней надругались, тем поломали жизнь, отец, никого и ни о чем не предупредив, не сказав, ни куда едет, ни на сколько, исчез. А через два дня с его работы позвонил неизвестный и передал, что отец уехал по партийному заданию и больше никакими другими сведениями он, к сожалению, не располагает. Мать решила, что отца с важной и очень секретной миссией отправили за границу, тем более что спустя неделю, ровно в день, когда отец получал на работе жалованье, ей на сберкнижку пришел перевод, в точности соответствующий его окладу. Что он работает в иностранном отделе ГПУ, она, конечно, знала или догадывалась, поэтому и дальше выяснять, где он, даже не пыталась, понимала — всё равно никто ничего не скажет.