Чтение онлайн

Гарнизон таял. В первую ночь, помимо убитых, вычеркнули из списка еще одного. Чертова Дюжина, привязанный к кресту на кладбище, там и остался, удавился ремнями. Из пополнения к четвертому бою уцелели Кучерявый, Рябой Нос, Стеснительный да Охотник.

Он привязался к Охотнику, держал при себе и уже решил, что произведет его в сержанты, если возникнет такая необходимость. Нынешний сержант не заставил долго ждать, только икнул, сглотнув гранатный осколок. Но и его преемник не успел даже лычки нашить.

Последние свои минуты Охотник провел в обществе лейтенанта,

и эти минуты, будь он жив, остались бы в его памяти как самые упоительные. Он сполна испытал на себе нерасплесканную командирскую ласку и был даже немного напуган ее неожиданной потопной щедростью. Лейтенант не отходил от него ни на шаг, пускался на откровенные разговоры, согревал взглядом. Началось с того, что он перестал называть его Охотником, поскольку только что произвел в сержанты, и пообещал самолично подправить виски, когда тот будет бриться.

– На войне главное - держать себя в форме, - посвящал он в тайны окопного бытия.
– Побеждает тот, кто лучше побрит и чище вымыт. У опрятного солдата боевой дух выше.

Говоря это, лейтенант следил за выражением заросшего лица новоиспеченного сержанта - не слишком ли тот переживает, устыдившись клочков щетины на подбородке и неистребимой грязи под ногтями. Чтобы не нанести ненароком душевной травмы, поспешно добавил:

– Ты заходи ко мне, не стесняйся. У меня зеркало есть.

Потом они говорили о НИХ.

– Мы бы давно прикончили их, имея с полдюжины таких, как ты, - признавался в своих симпатиях лейтенант.

– У них тоже, поди, есть снайперы, - скромно заметил Охотник.

– Есть, - согласился лейтенант.
– Но до тебя далеко. Ты прирожденный, у тебя от бога. Прищуришь глаз - и нет человека. Один взвода стоишь. Я прикажу другим не стрелять, а ты уж постарайся. Вот увидишь, побегут, не выдержат.

И еще они говорили о спасении души.

– Хочешь жить - убивай. Другого закона на войне нет.

– Так-то оно так, и все равно муторно. Зверя и то жалко, а тут человек все же. Был и нет его, разве что ночью примерещится.

Не ожидал лейтенант такого от Охотника, видать, не раскусил он его до конца.

– Ты это брось, - сказал он строго.
– Враг всегда враг, он хорош только мертвый.

– Вдруг там мир объявят или перемирие, а мы здесь знать ничего не знаем и палим, грех на душу берем.

– Глаз у тебя охотничий, а сам внутри - гнилой. Грех на душу... Такую душу - наизнанку да в солдатский нужник, чтобы не смердила, - не на шутку рассердился лейтенант. Он дошел бы до более крепких выражений, но не успел. Начиналось!

Две тени были уже совсем близко и надвигались прямо на них. Они прятались за земляным бугром - только головы да плечи. Один, должно быть, присматривался, другой изготовился к стрельбе.

– Которого?
– шепотом спросил Охотник.

– Того, что целится. Не подкачай, с богом.

Охотник никогда так не старался. И дыхание придержал, и руку заговорил. Спустил крючок плавно, пуля пошла наверняка.

Лейтенант увидел, как сразу после выстрела тень дрогнула, сползла за бугор.

– Теперь второго...
–

начал было он и осекся. Охотник оседал на дно траншеи. В центре лба зияла дыра, и темная струйка уже добралась до подбородка.

Он долго не мог понять, что произошло, тупо смотрел на обращенное к нему щетинистое лицо, не слыша ни открывшейся по всей позиции стрельбы, ни вскриков раненых, ни бешеной ругани распаленных боем солдат.

Возможно, к ночи, никого, кроме него, в живых и не осталось. С докладом никто не пришел, и сам он проверять не стал. С наступлением темноты он выбрался из траншеи и, сжимая в руке пистолет, пополз в туман, в болото.

Он полз туда. Ярость, дикая, необузданная ярость захлестывала лейтенанта. Она расперла его до размеров танка, напоила горючей смесью, одела в броню. Рыча и скрежеща зубами, он пер напролом, сквозь треск кустарника, чавканье болотной жижи. Ему не надо было выбирать направление. Он пожирал глазами темноту и бросал себя туда, где гуще зловонье, где плотнее смрад. Они могли быть только там, в самом аду.

Остановить его могла только встреча. И уже на исходе ночи он вдруг замер, еще ничего не видя и не слыша, но точно зная, что впереди кто-то есть. Заглохший танк превратился в совиное ухо. Шуршал туман, лопались, всплывая, газовые пузыри, вздыхала больная вода. И вот - сопенье, шорох, потом захрустело, зачмокало.

Лейтенант выжидал, пока предрассветная моль истончала ночные покрывала, и наслаждался мстительной тяжестью пистолета. Можно было уже стрелять - шагах в десяти обозначилась спина. Размытая туманом, она казалась неимоверно большой - в такую палить разве что из пушки. Призрак, похоже, сидел на корточках и непрерывно шарил вокруг себя руками, словно искал что-то. Он был без оружия.

– Эй!
– окликнул лейтенант.

– А, лейтенант. Рад видеть, - не сразу отозвался призрак голосом Философа.
– Не хотите ли чернички, я уже пятый день пасусь. Ничего, брюхо набить можно.

Лейтенант подобрался поближе, почти вплотную.

Губы у Философа от ягоды были иссиня-черные, и весь он перемазался соком, но выражение лица не изменилось - та же постная рожа.

– Ты что же, гнида, здесь отсиживаешься?

– Какая разница, где. Жду, пока вы там друг друга не перестреляете. А тут тишина, благодать. Сыро, правда, но терпимо... Как насчет черники, а? Вкусная, попробуйте.

Выговаривать ему было бесполезно, он явно тронулся, если и был когда-нибудь в своем уме.

– Ты их видел?
– спросил лейтенант.

– Кого? А, этих... Нельзя видеть то, чего нет, лейтенант. Мы себя видим, свое отражение. И стреляем в себя. Туман здесь такой. Идешь вроде вперед, а возвращаешься на то же место. Не знаю, в чем тут фокус, но это так. Хоть туда иди, хоть обратно, - все одно, никакой разницы. Вы уж лучше не мучайте себя, оставайтесь здесь, вдвоем веселей будет. Одному тошно, одичать можно. Я заскучал по нашим. Как там они, как Охотник - все стреляет?

– Могу устроить свиданье.
– Лейтенант поднял пистолет. Справься о здоровье у него самого.