Война (сборник)
Шрифт:
Новосёлов тут же выхватил из пакета большой пирожок с печёночным фаршем и начал его с аппетитом уплетать. Глинский улыбнулся:
– Давно хотел спросить, командир. Вот вы сами в самоволки практически не ходите…
– Не хожу, – не переставая жевать, ответил Новосёлов, – совесть не позволяет. Раньше – комсомольская, а теперь – партийная.
И он откусил ещё кусок.
– Вот я об этом, – елейным голосом подхватил Борис. – Понять не могу: в «самоходы» бегать вам партийная совесть не позволяет, а вот хавать принесённое из «самохода» позволяет вполне.
Военпред чуть не подавился от такого наглого коварства, но, откашлявшись, мгновенно нашёлся:
– Вот кто, кто тебе сказал, что позволяет?! Она не позволяет. Она, можно сказать, меня мучает. Я, чтоб ты знал, её превозмогаю.
Доев пирожок, Новосёлов немедленно взял следующий. Глинский широко раскрыл смеющиеся глаза:
– Для чего же такие муки, командир?
– А ради вверенного мне любимого личного состава, – сквозь перемалываемый крепкими зубами пирожок ответил командир языковой группы. – Мучное и жирное вредят желудку и снижают физические кондиции. Так что, чем больше съем я, тем меньше вреда остальным. Это в физическом, так сказать, смысле. А в моральном – тоже: это то, с чего ты начал. Принесённая из «самохода» жратва незаконна и аморальна. Так что, чем меньше её останется остальным, тем меньшее зло они совершат. В меньшей, так сказать, пропорции примут участие в коллективном нарушении…
Новосёлов взялся за третий пирожок.
– Вы бы, святой отец, ещё бы о блуде и грехе проповедь задвинули, – захохотал, не выдержав, Борис. – Вам бы в духовную семинарию – партполитработу преподавать.
– Партию не трожь! – продолжал с набитым ртом морализировать Военпред.
– Да не трогаю я твою партию, ты жрать кончай, остальным не останется!
– Останется… Уф… Вкуснющие пироги у тебя мама печёт, – младший сержант сыто сощурился и похлопал себя по животу. – Передай ей большое солдатское спасибо с низким сыновним поклоном. А насчёт твоих «самоходных» талантов – ты всё-таки будь осторожнее. «Жигуль» – «жигулём» – это козырь неубиенный, но всё же…
«Жигули», о которых упомянул Новосёлов, и впрямь были одной из главных причин «неуловимости» Глинского. Отец выполнил обещание и, как только Боря сдал на права, отдал ключи от автомобиля и техпаспорт сыну. И уже с начала второго курса Глинский обнахалился до того, что в «самоходы» не ходил, а ездил. Хотя как сказать – обнахалился? Именно автомобиль и сводил риск к минимуму. В машине Боря держал «незаконную гражданку» – полный комплект, но пользовался, как правило, только курткой. Выбегая из дома, Глинский накидывал её прямо на китель, аккуратно доезжал в таком виде до Танкового проезда, а он, считай, рядом с ВИИЯ, находил место во дворе, парковался, сбрасывал куртку и уже пешком проникал в родной институт – через забор у строящейся санчасти. Правда, места парковок он старался менять, хотя в те времена машины в Москве угоняли нечасто.
Но всё же однажды «жигулёнок» вскрыли и ещё сняли зеркала. Борис быстро восстановил потери своими силами (отца в эту «трагедию» нельзя было посвящать ни в коем случае) и с тех пор стал кататься на машине к институту реже. Хотя полностью отказать себе в этом удовольствии не мог. Глинский не особо афишировал своего «железного коня», но в казарме – как в деревне, все про всех всё знают. Вот и Новосёлов знал, что говорил. И ведь почти накаркал младший сержант! Именно из-за «жигулёнка» чуть было не «влетел» Борис в самом конце второго курса. А дело было так: однажды тихой майской пятницей подъехал Глинский на одну из своих «заповедных» парковок, прямо под стены виияковского общежития – «хилтона». Всё было как всегда, вот только неподалеку стояла девушка, явно ловившая такси или попутку. Борис ещё издалека её заметил, потому что не заметить её было нельзя. Невозможно. И дело было не только в её точёной фигурке и шикарной гриве тёмных волос. Она была… вся какая-то яркая, необычайно хорошо одетая для того времени. Фирменные синие джинсы с какой-то бахромой на бёдрах, лёгкие замшевые полусапожки на высоком каблуке, яркая красная блузка с расшитым воротом и короткий замшевый жилет – всё это было не только стильно и даже «эстрадно», но и явно дорого.
Глинский, останавливая машину, даже пожалел, что у него просто нет времени: через полчаса вечерняя проверка. Но не успел он досетовать
на злую судьбу, как девушка сама направилась к нему быстрым шагом. Борис и глазом моргнуть не успел, как она открыла пассажирскую дверь.– Не подвезёте? Я хорошо заплачу…
Глинский глянул в её лицо и ощутил, как по спине бегут мурашки. Лицо девушки было не просто красивым, оно было необычным, очень индивидуальным. Такое лицо с другим не спутаешь, а увидев один раз, уже не забудешь. Тонкие, практически европейские черты странным образом сочетались со смуглостью кожи и странным, каким-то кошачьим разрезом огромных зелёных глаз. Девушка улыбнулась, демонстрируя шикарные белые зубы, а от этой улыбки на щеках у нее заиграли потрясающие ямочки. Оцепеневший Борис с трудом сглотнул непонятно откуда взявшийся в горле ком и, помотав головой, пролепетал:
– Я бы рад… Но… Я – курсант… Я не могу…
В подтверждение своей курсантской участи Борис сбросил куртку, «разоблачившись» до хэбэ. Да так и остался. Незнакомка удивленно повела бровью:
– А что, курсантам запрещено подвозить девушек?
Глинский почувствовал себя полным дураком, понял, что краснеет, и ответил как есть:
– Да не запрещено. Просто… Я – в «самоходе».
Девушка недоуменно обвела глазами салон автомобиля:
– В самоходке? Ваше «ландо» больше похоже на… э-э-э… самокат.
Борис фыркнул:
– «Самоход» – это самовольная отлучка. Ну когда без разрешения…
– А-а, – понимающе закивала девушка, – беглый, значит?
– Ну… вроде того.
– Поня-ятно… К девушке своей бегали, наверное?
– Нет, – Глинский покачал головой, снова почувствовал, что краснеет, и простодушно добавил: – К маме.
– Как трогательно.
Незнакомка снисходительно улыбнулась, но сказать больше ничего не успела, потому что из-за угла ближайшего дома вдруг выскочили три мужика.
Их можно было принять за братьев несостоявшейся Бориной пассажирки: они тоже были высокими, черноволосыми и красивыми. Увидев девушку, все трое разом загалдели на каком-то странном грубоватом языке и замахали руками.
– Ну вот, – с досадой вздохнула незнакомка, – и мой «самоход» не удался… Эх, товарищ курсант, не спасли вы девушку. Стыдно.
И вот тут Борис сказал то, чего сам от себя не ожидал:
– Садитесь быстрей! Я спасу!
Уже пошедшая было к дороге молодая женщина остановилась, удивлённо обернулась и вдруг засмеялась:
– Ишь ты… Гусар какой… Была не была, да? Уважаю, молодец… Да только я уже не могу. Побег – это дело тайное, а когда внаглую, на глазах, – это уже бунт. На бунт я ещё не готова.
Трое мужчин снова что-то закричали, и девушка ответила им на том же непонятном языке.
– Это… цыганский? – спросил Глинский.
Девушка кивнула:
– Знаешь или догадался?
Борис пожал плечами:
– Догадался… Я языки учу… А вы совсем не похожа на цыганку. И ваши… знакомые – тоже.
Незнакомка усмехнулась:
– Приятно встретить специалиста. По цыганам. И по языкам.
Она коротко махнула на прощание рукой и быстрым шагом направилась к громко гомонившей колоритной троице.
– А как вас зовут? – крикнул ей в спину Глинский.
– Виола, – ответила она не останавливаясь. И если женские спины могут что-то выражать, то спина Виолы явно выражала полное отсутствие интереса к тому, как зовут случайного собеседника. Но Глинский всё равно крикнул:
– А меня – Борис!
Она вновь махнула рукой в знак того, что услышала, и ускорила шаг, ни разу не оглянувшись. А Глинский долго смотрел вслед и ей, и всей этой странной и яркой компании. Он смотрел так долго, что едва не прозевал «уазик» комендантского патруля, подкравшийся сзади. Да, это уже было серьёзно: они наверняка узрели не только мятущегося в неположенном месте курсанта, но и номер его авто. Теперь, если захотят, могут найти. А пока пришлось Борису прыгать в свою машину и с визгом покрышек уходить на «запасной аэродром», то есть парковаться за квартал от ВИИЯ, выжидать там с четверть часа и только потом, озираясь на каждом шагу, словно диверсант во вражеском тылу, пробираться к институту… На вечернюю проверку – если б она в тот вечер проводилась – он опоздал минут на двадцать…