Чтение онлайн

Люди, судьбы, жизни, смерти — все они в присутствии Неприкаянного сразу же начинали играть в извечную игру «возможно-невозможно», все они обволакивали Неприкаянного плотным коконом, вовлекая в происходящее, не оставляя выбора, удерживая…

Пока он не разрывал кокон. И уходил, оставляя за спиной корчащиеся обрывки — разбитую посуду тел, лопнувшие нити отношений, треснувшие черепки судеб, шелуху жизней в запекшейся крови.

Он уходил, и его память уходила вместе с ним, и легенды преследовали Неприкаянного по пятам, как пыль преследует гонимую слепнями лошадь.

Поэтому они не любили слова

…Бредун сделал еще один глоток, поморщился, пожевал тонкими губами и вновь уставился на сизо-черный туман Переплета, за которым начиналась подлинная тьма.

А за ней? Что — за ней?!.

Ах, если бы эта отчаявшаяся женщина не остановила его тогда, в лесу! Если бы он не поддался на мгновение искушенью расслабиться, отпустить поводья мыслей, ослабить кованные обручи на сердце!..

Если бы…

В последнее время — время, а не Время — Бредун успешно избегал неизбежного. Он подолгу не задерживался ни на одном месте, растворяя уксусом странствий первый же перламутровый слой вокруг себя; он не пускал никого из живущих дальше прихожей своей души; он забросил в дальний угол ключи от запертых комнат-воспоминаний…

Он начал много пить. Это тоже помогало.

В редкие минуты трезвости Бредун подбрасывал в руке пригоршню своих прежних имен — Ожидающий, Полудурок, Арельо Вером, Седьмой Магистр, Мифотворец от алтарей Ахайри, Ллонг-Ра, Предстоятель Перекрестков, Сарт (последнее имя было дороже прочих, потому что оно было первым), Бредун — и радовался, что новых легенд с этими именами становится все меньше и меньше.

Он глядел в этот пересыхающий ручеек и старался не вспоминать.

Ничего — не вспоминать.

И пореже встречаться с другими Неприкаянными.

Если бы не эта женщина!.. Если бы не ее сухие блестящие глаза, похожие на…

Не вспоминать!

Ничего — не вспоминать!

И все же…

…Бредун запустил пустой флягой в ближайшее дерево, вскочил и, спотыкаясь, сбежал вниз.

Когда первые языки Переплета лизнули его сутулую нескладную фигуру, он остановился и обернулся через плечо.

На небольшом кривобоком холме, который и холмом-то было стыдно назвать, стоял кто-то. Маленький, толстенький, с редкими прилизанными волосиками и виноватой полуулыбкой на невыразительном лице.

Кто-то стоял и махал вслед Неприкаянному пухлой ручкой.

Тот, кого иногда звали Бредун, помедлил, вздохнул и сделал шаг вперед.

Чертов туман вцепился в Бакса ледяными пальцами, пропитав его насквозь, вытравив все ощущения, все чувства, кроме одного.

Кроме злости.

Вот на ней Бакс и шел. На последних крохах, на остатке — шел, раздвигая руками сырость белесых прядей, которые постепенно наливались томительной чернотой, сгущались, сплетались глухой мглой вокруг упрямой человеческой фигурки.

Наконец даже злости на осталось.

Ничего не осталось.

Совсем.

…первым

Кто-то плакал в ночи; безутешно всхлипывая, шмыгая невидимым носом, захлебываясь горем и горечью слез. Бакс прислушался — и мгновенный пронзительный визг бритвой полоснул по барабанным перепонкам, на него наслоился угрюмый хор басов, бубнящих монотонно-однообразную молитву, а визг прерывался, чтобы начаться снова, и над царящей какофонией ударили литавры грома, и тишина, и вновь плач, визг, и вновь, опять, снова…

Бакс понял, что кричит.

В полной тишине.

…вторым было осязание.

Липкая и влажная ладонь погладила его по щеке и исчезла. Бакс отмахнулся вслепую — и руку обожгло огнем, а откуда-то сверху хлынул водопад, и кожа слезла с плоти, оставив нервы открытыми, и плетеный бич опоясал туловище, а воздух стал ватой, забиваясь в ноздри; горячо, холодно, мокро, больно…

Бакс упал на колени.

Встал.

И шагнул к крохотному огоньку, замаячившему впереди.

…зрение. Третье чувство.

Блуждающий огонек вспыхнул, разрастаясь багряным полотнищем, его разрубила ослепительно-синяя стальная полоса, а вокруг простиралась заснеженная равнина, белая-белая, как ряса Страничника; и в хрустальных многогранниках тысячи люстр дробились радужные сполохи, а небо играло бирюзой и сапфиром, и оранжевые языки молний лизали непроглядную тьму, черный мрак…

Мрак.

И зажмуренные глаза, дрожащие от напряжения веки; и световые кольца в пульсирующем сознании.

Мрак.

Тишина.

Застывшее желе воздуха.

И пауза.

Долгая-долгая пауза.

И краткий миг, когда два оставшихся чувства включились одновременно.

…смрад погребального костра и кислый лимон на языке, аромат сандала, горечь древесной коры, запах бензина, приторная сладость инжира, металлический привкус, вонь помойки, благоухание лилий, трехлетнее красное, горчица, нашатырь…

Кулаки никак не хотели разжиматься, закоченев в судорожном усилии.

В темноте Переплета, не имеющей вкуса, цвета, запаха; в темноте Переплета, не имеющего ничего, кто-то визгливо хихикал.

Пока не смолк.

Бакс несколько раз напряг и расслабил все мышцы, проверяя тело на подчинение, и сплюнул себе под ноги.

Слюна ударилась о землю с грохотом горного обвала.

Эхо.

Тишина.

…Бакс побежал, выставив перед собой негнущиеся руки. Ноги гнулись ненамного лучше.

Какая-то отдаленная часть его мозга — Бакс смутно подозревал, что именно там, как нож в ране, застрял осколок Дара Вилиссы — твердила ему, что Переплет сейчас не такой, как обычно, не набравший полной силы или на мгновение утративший изрядную ее долю, иначе…

Бакс представил себе последствия этого «иначе» и прибавил ходу.

Он бежал, а вокруг возникали и разрушались дворцы, лил проливной ливень и полыхала жаром полуденная пустыня, ревели толпы на площадях и стонали от любви женщины со змеиными глазами…

Он бежал; он рубился в первых рядах панцирной пехоты, мерно взмахивая прямым тяжелым мечом; он умирал на плахе под дубиной раскосого палача с лицом доверчивого идиота; он слышал хруст собственных костей и шепот гурий неведомого рая, истосковавшихся по неуемной мужской силе; он…