Чтение онлайн

— Можете идти, мисс Эвердин.

Я делаю почтительный поклон и разворачиваюсь, чтобы уйти, но в последний момент не могу устоять и бросаю контейнер с ягодами через плечо. Я могу слышать, как его содержимое попадает в манекен, в то время как еще пара бокалов разбивается. Когда двери лифта закрываются за мной, я вижу, что никто не сдвинулся с места.

Думаю, я их все-таки удивила. Это было опрометчиво, опасно, и, без сомнения, я заплачу за это десятки раз. Но в данный момент я чувствую что-то очень похожее на восторг и позволяю себе смаковать его.

Я хочу немедленно найти Хеймитча и рассказать

ему о своем показе, но вокруг нет никого. Я полагаю, что все готовятся к обеду, и решаю пойти принять душ, так как мои руки все в соке. Пока я стою под водой, я начинаю задумываться, был ли у моего поступка здравый смысл. Вопрос, который теперь всегда должен быть моим гидом: «Поможет ли это Питу остаться в живых?» Косвенно не поможет. То, что случается на тренировке, очень конфиденциально, поэтому им нет смысла принимать какие-то меры, чтобы наказать меня, если никто не будет знать о моем нарушении. На самом деле в прошлом году я вообще была вознаграждена за свою нахальность. Но это преступление все же совсем другое. Если распорядители Игр рассержены, они могут решить наказать меня на арене, и Пит, вероятно, тоже попадет под линию огня. Наверно, это было слишком импульсивно. И все же… Я не могу извиниться за то, что сделала это.

Когда мы все собираемся на обед, я замечаю, что руки Пита немного в пятнах разных цветов, даже притом, что волосы у него еще влажные от купания. Наверно, он все-таки, в конце концов замаскировался. Как только подают суп, Хеймитч переходит к проблеме, занимающей умы всех присутствующих.

— Ну, так, как прошли ваши индивидуальные показы?

Я переглядываюсь с Питом. Так или иначе, я не тороплюсь перевести то, что я сделала, в слова. В спокойствии столовой это кажется уж очень экстремальным.

— Ты первый, — говорю я Питу. — Ты, должно быть, сделал что-то действительно необычное, мне пришлось ждать в течение сорока минут, прежде чем войти.

Пит, кажется, охвачен тем же самым нежеланием говорить, которое испытываю я.

— Ну, ладно… Я сделал что-то вроде камуфляжа, как ты и предложила, — говорит он. — Ну, не совсем камуфляж… Я имею в виду, я использовал краски.

— Для чего? — спрашивает Порция.

Я вспоминаю, насколько раздражены были распорядители Игр, когда я зашла на свой показ. Запах чистящего средства. Мат, лежащий в центре зала. Может, он скрывал что-то, что у них не получилось отмыть?

— Ты нарисовал что-то, не так ли? Картину.

— Ты видела ее? — спрашивает Пит.

— Нет. Они сделали все, чтобы скрыть ее, — отвечаю я.

— Ну, так обычно и бывает. Они не могут сообщать другим, что сделал трибут, — говорит Эффи беззаботно. — Что ты нарисовал, Пит? — Она выглядит немного загадочной. — Это было изображение Китнисс?

— Зачем ему рисовать меня, Эффи? — спрашиваю я раздраженно.

— Чтобы показать, что он собирается сделать все, чтобы защитить тебя. Это то, что все в Капитолии ожидают, так или иначе. Разве он не вызвался добровольцем, чтобы пойти с тобой? — говорит Эффи так, словно это самая очевидная вещь в мире.

— Вообще-то, я нарисовал Руту, — произносит Пит. — То, как она выглядела после того, как Китнисс покрыла ее цветами.

За столом длинная пауза, пока все переваривают это.

— И чего именно ты пытался этим

добиться? — спрашивает Хеймитч очень сдержанным голосом.

— Я не уверен. Я только хотел, чтобы они почувствовали ответственность, пусть даже на мгновение, — говорит Пит. — За то, что убили маленькую девочку.

— Это ужасно. — Эффи выглядит так, словно собирается заплакать. — Такие мысли… Это запрещено, Пит. Совершенно. Ты просто навлечешь еще большие неприятности на себя и Китнисс.

— Я вынужден согласиться с Эффи в этом вопросе, — произносит Хеймитч. Порция и Цинна по-прежнему молчат, но их лица очень серьезны. Конечно, они правы. Но, даже несмотря на то, что я сильно переживаю из-за этого, я думаю, что то, что он сделал, удивительно.

— Полагаю, это не самое подходящее время упоминать о том, что я подвесила манекен и написала на нем имя Сенеки Крэйна, — говорю я. Это производит должный эффект. После мгновения неверия, все неодобрение в комнате обрушивается на меня, как тонна кирпичей.

— Ты… повесила… Сенеку Крэйна? — спрашивает Цинна.

— Да. Я продемонстрировала свои новые умения повязывать узлы, а он, так или иначе, действительно закончил свою жизнь с петлей на шее.

— О, Китнисс, — произносит Эффи практически беззвучно. — Как ты вообще об этом узнала?

— А что, это тайна? Президент Сноу не показывал этого. На самом деле, он, казалось, стремился к тому, чтобы я узнала об этом, — говорю я. Эффи уходит из-за стола, прижав салфетку ко рту. — Ну вот, я расстроила Эффи. Надо было соврать и сказать, что я просто стреляла из лука.

— Складывается впечатление, что мы запланировали все это, — произносит Пит, посылая мне лишь намек улыбки.

— А вы не планировали? — спрашивает Порция. Ее пальцы нажимают на закрытые веки, словно она защищается от очень яркого света.

— Нет, — говорю я, смотря на Пита с новым чувством признательности. — Никто из нас даже не знал, что собирается делать, прежде чем оказался внутри.

— И, Хеймитч, — произносит Пит, — мы решили, что не хотим никаких других союзников на арене.

— Хорошо. Тогда я не буду ответственен за то, что кто-то из моих друзей убьет вас из-за вашей глупости, — говорит он.

— Это именно то, о чем мы думали, — произношу я.

Мы заканчиваем есть в тишине, но когда мы поднимаемся, чтобы отправиться в гостиную, Цинна обнимает меня рукой и прижимает к себе.

— Давай, пойдем смотреть на эти оценки.

Мы собираемся вокруг телевизора, и Эффи с красными глазами присоединяется к нам. Появляются лица трибутов, дистрикт за дистриктом, и оценки под их фотографиями. Высший балл — двенадцать. Как и следовало ожидать, высокие оценки у Кашмир, Глосса, Брута, Энобарии и Финника. У остальных от самых низких до средних.

— Они когда-нибудь давали ноль? — спрашиваю я.

— Нет, но все когда-нибудь бывает в первый раз.

И он оказывается прав. Потому что, когда мы с Питом получаем по двенадцать баллов каждый, попадая в историю Голодных Игр, никто из нас все же не празднует.

— Зачем они делают это? — спрашиваю я.

— Затем, чтобы у остальных не осталось никакого выбора, кроме как сделать вас своими целями, — решительно говорит Хеймитч. — Идите спать. У меня нет сил смотреть ни на кого из вас.