Чтение онлайн

— Чинкварт, а может Чикнарт, точно никто не упомнит, как город звали, — донесся до Данута голос возчика, повествующего об истории забытой империи. — В городе этом, в столице, то есть, жило столько людей, что нынче во всем Фаркрайне не наберется. И дома на костях стоят. Сам я не слышал, врать не стану, но говорят, если к стене ухо приложить, стоны и плачь услышишь. Королевство, а то и империя, не только Фаркрайн, но даже и Шенк прихватывала. Из всех поселений сюда товары везли — медь, посуду всякую, украшения, а особенно бирюзу. До сих пор бирюзовые бусы находят, хотя много лет прошло. Ну, а самое главное — провизию и лес. Если много строить, то леса много понадобится. Дома, хоть и каменные, но перекрытия деревянные, крыши там, полы.

— А чего они всё сюда везли? — вяло поинтересовался Данут.

— А везли, потому

что здесь жрецы жили. Их все боялись, потому и подчинялись. А самый главный — жрец Солнца. Он дождь вызывал и каждые двадцать лет себя на костре сжигал, а потом возрождался. Отдавал себя в жертву богам, чтобы они к людям хорошо относились.

Карагон сделал паузу, ожидая, что парень начнет ахать и охать, интересуясь, как это жрец мог возрождаться после сожжения? Но Данут почему—то не стал изумляться. Ну, возрождался и возрождался. Бывает. Слегка разочарованный возчик продолжил повествование:

— Жрец свою душу наследнику передавал, а тело сжигал. Так что ему тело, если душа бессмертна? Зато телом он пользоваться не мог. Ему ни жениться, ни собственных детей плодить нельзя было. За это ему статую ставили. Брали скалу, тащили ее сюда, потом вытесывали. Вроде бы — целых двадцать лет, пока жрец у власти был, ему статуи тесали, а он смотрел — нравится или не нравится. В день, когда он сжигался, статую устанавливали. Но как—то однажды, влюбился жрец в девушку, решил свадьбу сыграть, зажить как все люди. И сам понимаешь, если детей растить, тут себя на костер не положишь. Стерпел народ. А что тут поделать? Жрец, он и есть жрец, ему все можно. Поначалу ничего страшного не было. Жрец с молодой женой ласкался, а в остальное время дожди вызывал, а когда сухость нужна, просил у Солнца вёдро. С женой красавицей жил, детей плодил. А потом все стало плохо. Дожди идти перестали, поля высохли. Хотя, думается мне, что не только в дожде одном дело. Раньше здесь другие леса были, кедровые. Сосны уже потом наросли. Все кедры вырубили, а коли деревьев нет, так реки с ручьями высохли. Воды в поле нет, ничего расти не будет. У кого какие запасы были, тем еще ничего, а у кого не было, стали крыс и мышей есть. Опять же, никакие запасы не вечны. Народ, конечно же, во всем главного жреца винил. Есть стало нечего, начала империя разваливаться. То тут, то там мятежники появились, объявили о том, что коли жрец им дождя не может вымолить, так он больше не жрец и теперь они будут жить сами по себе.

— А что, у жреца войск не было? — заинтересовался—таки Данут. — Послал бы отряд, враз бы смутьянов утихомирил.

Парень был согласен с теми, кто решил отделиться от империи, но пытался поставить себя на место главного жреца. Сила! Иного способа, как привести народ к повиновению, он не видел.

— Тут, видишь ли, такое дело, — поскреб недельную щетину Карагон. — Отряды в городе были, только они не могли далеко ходить. Они лишь сам город обороняли. Всю империю из конца в конец и за месяц не обойдешь.

— И к чему ее обходить? — не понял Данут. — Из города, как ты сказал — Чинкварт? послали бы из Чинкварта отряд в то место, где мятежники, вот и все.

— Такое дело, вишь, — повторил излюбленную фразу Карагон и хитровато улыбнулся, довольный, что может озадачить парня. — У этой империи никакого скота не было. Ни лошадей, ни волов. А сколько ты на себе еды утащишь?

— На неделю, — не задумываясь, ответил парень.

— Вот—вот, на неделю, — закивал возчик. — А если ты на себе еще оружие тащишь, доспехи?

— Тогда дня на три—четыре, — хмыкнул Данут. Подумав — а не послать ли вместе с армией еще и носильщиков, чтобы тащили на себе еду, отогнал идею. Носильщик, как ни крути, тоже человек и кушать хочет. Если переход больше четырех дней, то он съест все, что несет. Какой смысл в таком носильщике?Получается, без живности не было бы завоеваний? Ну, разве что, по рекам да по морю. Поинтересовался:

— А что потом?

— Когда перестали поселения еду возить, стала столица потихоньку вымирать. Кто разбежался, кто от голода умер. Наверное, — вздохнул Карагон, — кое-кто и людоедствовал.

Данут кивнул. Про людоедство он знал не понаслышке. Был случай на его памяти, когда судно поморов оказалось затерто льдами, да так, что ни туда, ни сюда. Вмерзли в льдину, дрейфовали. А когда провиант кончился, пытались рыбу ловить, но рыбы не оказалось. Поначалу терпели, а потом начали другу друга есть. Вначале сожрали

самого слабого — тот сам себя предложил, потом начали жребий метать. За полгода дрейфа от сорока человек осталось пятеро. Этим повезло. Случился попутный ветер, пристали потом к своему поселку. Но лучше бы им тоже умереть. Никто их не осудил, в лицо не плюнул. Кто мы такие, чтобы осуждать? Как знать, не станешь ли сам людоедом, окажись сам в такой ситуации? Только вот, никто не хотел иметь дело со спасшимися. Ни в коч вместе с ними сесть, ни на праздник позвать. Даже жены со спасшимися мужьями спать не хотели, забрали детей и ушли. Так ведь не только им, но и детям клеймо на всю жизнь — вот, мол, идет сын людоеда! Вроде, не виноваты мужики ни в чем, а кругом виновны. Один, помнится, руки на себя наложил, а другие ушли куда—то. С такой ношей среди людей не жить.

Отогнав мысли, снова начал прислушиваться к рассказу.

— Людей не стало, начали дома рассыпаться, — продолжал повествование Карагон. — Ветер с дождем, солнце. Но камень — штука прочная. Будь это кирпич, давно бы все в прах рассыпалось.

— И откуда ты все знаешь? — подивился Данут.

— Дед у меня сильно умный был, — с толикой гордости поведал возчик. — Профессор. Весь чердак старыми книгами завален. Выбросить — рука не поднимается, а купить — никто не купит. У нас когда—то свой университет был, пока городские власти не решили, что не нужен он нам. Вот, есть школа грамоты, есть коммерц—училище, оно и хватит. Кто учиться хочет — пусть в Скаллен едет, к гномам. Университет, он больших денег требует, а профиту пшик. Да и студенты народ несерьезный. Они и пиво среди бела дня пьют, дебоширят, чужих баб уводят. Добро бы, насовсем, а то на время. Уведут, попользуются, а потом обратно ведут. Мол, забирай. И куда ты потом, с такой бабой?

— И что с нею делать? — невинно осведомился Данут.

— А что делать? Побить раз—другой, да и жить дальше. Ежели, конечно, снова не загуляет. А во второй раз загуляет — гнать ее надо, поганой метлой! Э, ты че на меня так глядишь? — оторопел Карагон. — У меня студенты бабу не уводили. Я когда женился, университет уже закрыли, студентам под зад мешалкой дали. И профессоров разогнали. Кому повезло, тех в коммерц—училище определили, а остальных — кого куда. Ну, тем, кто постарше, вроде моего деда, им город пенсион назначил — векшу в месяц. Не весть, сколько, но на жизнь хватало. Бывало, что он и нам помогал.

Данут не представлял, как можно прожить на одну векшу в месяц, да еще кому—то помогать, но на всякий случай сказал:

— Повезло тебе с дедом.

— А то! — вскинулся Карагон. — Он, как из университета поперли, ослеп с горя, книги читать не мог. Зато языком болтал, будь здоров. Я про столицу от него много раз слышал, так и запомнил. Бывало еще, придет к нему старый друг — тоже из профессоров, Мак Цвят, да как начнут деды целый вечер бухтеть — что да и как! Мой говорит — люди там жили, построили империю, но не сумели удержать ее в рамках, а друг ему — не люди, мол, а орки. Дескать, в старопрежние времена, орки свою — как там, слово такое хитрое? — Цевеклезация, севилезация? Тьфу, не выговоришь. Раньше—то я это слово помнил. Что—то такое, что только люди создать могут. Мол, когда возникает государство, письменность, законы, а ремесло отделяется от сельского хозяйства. Так вот, орки создали такое вот дело — ну, цивилизацию, людей, эльфов и гворнов объединили, а потом случились природные катаклизмы — не то луна не туда ушла, не то звезда с неба упала — не в то ли болото, через которое мы проезжали?, стало темно и холодно, отчего все и разбежались в разные стороны. Иной раз так друг на друга орут, того и гляди, за клюшки схватятся. Разойдутся за полночь, неделя пройдет — снова к нам Цвят прется, снова они с дедом спорят. А ведь о чем спорили—то?! О том — сходен или не сходен орочьий язык с человеческим!

— И что? — искренне заинтересовался Данут.

— Пришли к выводу, что оба языка произошли от какого—то другого, более древнего. Мол, много общих слов, только измененных. У орков звуки получаются гортанными. Дескать, орки умеют извлекать горловые звуки, а люди нет. У нас голосовые связки по—другому устроены.

— А эти ученые дедушки не решили, что люди и орки — родственники? — скривился юноша.

— Ну, до такого они не дошли, врать не стану, но очень много общего. Скажем — у нас и у орков есть общая привычка — рукопожатие. Только они руки не жмут, а прикасаются.