Восхождение
Шрифт:
Что такое военная, послевоенная безотцовщина, Масленников знал хорошо! Сколько их в ту пору оказалось в стране, таких, как Толик, как он сам? И не все ведь выбрались на прочную дорогу из трясины тогдашних бед, голодухи и всяческих соблазнов.
Масленников любил выдвигать людей. Добрая эта страсть отыскивать в человеке не худшее, а лучшее, пестовать активное и динамичное в характере, поднимать человека до уровня того самого ценного, что есть в нем, — это свойство далеко не каждого руководителя. Есть ведь и любители не «выдвигать», а «задвигать» тех, кто по разным причинам нравственной или деловой несовместимостью мешает, или раздражает, или потенциально может составить угрозу соперничества.
Анатолий
Следовательно, Суровцеву предстояло выдержать тяжелый экзамен на сравнение со своими предшественниками. Ему, Суровцеву, досталась знаменитая бригада, а ведь известно, что добыть славу трудом нелегко, а не уронить ее потом еще труднее. И популярность, и былые заслуги бригады — все это обязывало, ложилось дополнительным грузом на плечи Суровцева.
На поточном, типовом строительстве, где монтажники изо дня в день, из часа в час проделывают в определенном ритме одни и те же операции, казалось бы, трудно проявить какой-то особый стиль, отличную от других профессиональную ухватку! Но так может представляться лишь сторонним наблюдателям.
Выигрышную особинку, свой важный козырь и мастерство имел каждый бригадир, если, конечно, он был достоин руководить бригадой. И Масленников подумал, что каждый из его учеников обладал какой-то «производственной изюминкой». Если для Копелева это были организационная хватка, напор, энергия, динамичность, если про Логачева сам Масленников говорил, что Игорь «инженерного плана мальчик», то козырь Суровцева именовался — качество.
Определенный различными стандартами, качественный уровень монтажа был обязателен для всех. И все бригады старались сдать дом на оценку «хорошо». Но при всем том Суровцев следил за качественным уровнем строительства с особым, выделявшим его старанием. И дома его оказывались чище и аккуратнее сработанными, чем у соседей по участку.
Кто-кто, а уж Масленников-то знал, что есть разные степени оценки хорошего качества, которые, сплошь и рядом «на глазок», определяют те, кто принимает дом. Здесь сказывались и субъективные наслоения, и человеческие взаимоотношения, и всякие иные привходящие обстоятельства. И поэтому был не менее важен, чем оценки членов государственной комиссии, внутренний самоконтроль над качеством самих монтажников. У Суровцева контрольная планка его строительной совести стояла высоко.
«С какой чертой характера, — спрашивал себя Масленников, — связано у Толика Суровцева стремление выполнять работу с качественным блеском? — И отвечал себе: — С совестливостью рабочего человека. А еще, наверно, с ровным, устойчивым и веселым характером. Суровцев часто улыбался, работая. А хорошее настроение приходит тогда, когда человеку приятно смотреть на красивое дело рук своих».
Масленников нередко думал еще и о том, что совестливость — это нечто вроде маленького незримого человечка, который сидит где-то внутри, под сердцем, и не дает сработать небрежно, наспех. Он как бы все время твердит: «Ставь на все, что делаешь, клеймо своего умения, свой личный знак качества».
Масленников, когда работал бригадиром, старался поступать именно так и радовался, видя такую же повадку у Суровцева.
— Ну как живешь, Толик? Как дом лепится у тебя? — спросил Масленников, когда Суровцев, быстро шагая, подошел к нему и с мягкой улыбкой протянул руку.
— Тянем на уверенное «хорошо», а надо бы вообще-то
на «отлично». Только у нас в управлении такая оценка большая редкость, — ответил Суровцев.— А что так, друг? В чем загвоздка? — спросил Масленников, долгим взглядом оглядывая Суровцева, такого рослого, статного, как бы всем своим существом излучающего здоровье и уверенное жизнелюбие.
— Загвоздки есть, Геннадий Владимирович, — по-прежнему улыбаясь и словно бы не придавая большого значения ни вопросу Масленникова, ни тому, что он может ответить, произнес Суровцев. Он понимал в той же мере, как, должно быть, и сам Масленников, что вопрос этот означает просто приглашение к началу разговора о том о сем, о житье-бытье, о новостях в комбинате и что менее всего Масленников рассчитывает на подробное перечисление всех «загвоздок». О том, каковы они, он и сам имел достаточно точное представление.
Через минуту дверь прорабской открылась и в комнатке появились Копелев и Логачев. Оба они шумно поздоровались с Масленниковым, а он, как и обычно, на правах старшего обнял их за плечи.
— Ну, молодцы, ребята, молодцы! — произнес он, метнув при этом быстрый оценивающий взгляд на обоих бригадиров.
Копелев был в белой каске, с боков которой всегда свисали у него незастегнутые тесемки. Его темнобровое, с немного кургузым носом, слегка вытянутое лицо словно бы чем-то не то обиженного, не то рассерженного парня в каске приобретало более мягкие, округлые и симпатичные черты. Логачев, ростом поменьше, светлоглазый, с иронической складкой у губ, подставлял и дождю, и ветру свою тщательно подстриженную шевелюру.
— У меня там, на площадке, съемка. Кино делают, — сказал Игорь Логачев, как бы оправдываясь за то, что задержался.
— Новый художественный боевик, Игорь Логачев в главной роли, — сказал Копелев и подмигнул товарищу.
— Да нет, это студия научпоп. Мучают уж третий день.
— Какая-какая студия? — не понял Масленников.
— Научно-популярная. Они вот и у Володьки снимали, — Логачев кивнул в сторону Копелева, — отрывают от дела.
— А ты уже и недоволен? Нет, ребята, на популярность грех жаловаться. Она у нас законная, не какая-нибудь прохиндейская. А потом, как и все в жизни, популярность, она тоже проходит. А тогда уж и сам захочешь, да никто к тебе с кинокамерой не придет.
Может быть, Масленников и не хотел этого, а замечание это прозвучало у него не слишком весело. Ведь каждый из теперешних его учеников хорошо помнил Геннадия Владимировича широко прославленным руководителем бригады, имя которого «гремело в печати», и в ту пору редкий день на площадке у Масленникова не появлялся какой-нибудь представитель прессы, радио и телевидения. Но то было. Было и прошло.
И Масленников подумал: пока ты знатный бригадир, рабочий, ты в центре всеобщего внимания, о тебе пишут, говорят. Но вот ты поднялся на одну ступеньку, стал мастером, производителем работ, руководителем строительного управления — и внимание прессы стихает. Пишут реже и больше критикуют, по мере возрастания ответственности, возлагаемой на твои плечи. Последнее он считал разумным, а вот первое вызывало чувство какой-то несправедливости, непродуманности.
Конечно, бригадиры, как главные фигуры на строительных площадках, были достойны особого внимания. И они это внимание получали.
«Другое дело, — не раз спрашивал себя Масленников, — как велико число таких, широкоизвестных строителей, как Злобин, Затворницкий, Копелев, Логачев, Суровцев, Сергачев? Не привилегированные ли это люди? — И отвечал себе: — А какие у них привилегии и как они могут возникнуть? Разве сам я был когда-нибудь баловнем судьбы? Тебя сделал только твой труд, — говорил он себе, — и этих ребят вывела на авансцену жизни только работа, работа!»