Воровские гонки
Шрифт:
– В суд?
Рыков замер в кресле. Теперь он смотрел на Барташевского так,
будто подчиненный только что обозвал его последними словами.
– Я тебя не пойму, - пробурчал Рыков.
– мы же договорились: в
милицию не заявляем. Еще не хватало, чтобы эти вонючки начали
ковыряться в наших делах и выяснять происхождение капитала...
– Да не будет никто ковыряться! Мы в Красноярске в суд подадим. Предоставим документы из банка, из магазина, откуда был вывезен товар. В провинции никто в наших капиталах ковыряться не будет.
Рыков выжал из легких долгий
– А может, по-русски с ним разобраться?.. Без всяких там судов?.. Наслать своих ребят, чтоб поприжали?.. А?..
– Не хрустнет, - вспомнив дубовое, жесткое лицо Кузнецова-старшего, решил Барташевский.- - Сибиряки люди совсем не робкие...
– Перед стволом все робеют!
– Не спорю.
На столе запиликал радостную мелодийку сотовый телефон. Рыков даже не протянул к нему руку. Он сидел, насупившись, и поедал взглядом книжечку Барташевского. В его душе боролись два человека. Один настаивал на суде, второй размахивал пистолетом. В конце концов, второй нажал на спусковой крючок, и сторонник суда упал замертво.
Хлопнув ладонью по столу и этим как бы озвучив внутренний выстрел, Рыков решил:
– Суда не будет! Я его клешней за задницу ухвачу! Он у меня поплачет!
Барташевский густо покраснел и стал еще красивее. Аккуратно закрыв блокнотик, он спрятал его у сердца и тихо ответил:
– А я уже адвоката нанял... Совсем недорого...
– Гони его в шею! Мне нахлебников и без адвокатов хватает!
Телефон помолчал, будто прислушиваясь к разговору, и снова запиликал.
– Ты не психуй, Платоныч, - мягко предложил Барташевский.
– Это же как езда на повороте: можно красиво вписаться, а можно и бортом об отбойник хряснуться...
Сколько лет этому Кузнецову?
– неожиданно спросил Рыков.
– На вид за пятьдесят.
– Нет, я про молодого!
– Того я, сам понимаешь, не видел... Говорят, что-то около тридцати... Лысый, - сделал он брезгливое лицо.
– А ты после Красноярска ничего выглядишь, - оценил Рыков свежий загар на лице Барташевского.
– Хорошая погода?
– Ливень без конца... Это я перед отлетом заснул дома в солярии. Представляешь, даже сигнал таймера не услышал...
– А ты что, домой солярий купил?
– Где-то месяц назад.
– Зря-а-а... Сходил бы в клуб, где моя Лялечка занимается. У них
пять этих соляриев. Три - для баб. И два - для мужиков... А что,
полезная вещь?
– Убивает микроорганизмы.
– А-а, это я не понимаю!
– махнул лапищей Рыков, и поток воздуха обдал лицо Барташевского легкой прохладой.
Телефон после второй, уже более солидной паузы, всхлипнул и затрезвонил злее и жестче. Хотя это, скорее всего, лишь почудилось Барташевскому. Телефон - не человек. На какую громкость поставили, с такой и будет пиликать.
– Рыков слушает, - недовольно ткнул он указательным пальцем в клавишу с нарисованной белой телефонной трубочкой и прогрохотал с мощностьтю добротного мегафона.
– Ты чего
сразу трубку не взял?– безжалостным голосом спросил собеседник.
– Кто это?
– Я говорю, ты чего сразу не отвечаешь?
– Это кто?
– Посмотри на календарь, - потребовал голос.
– У тебя есть календарь?
– Кто это говорит?!
Рыков сгорбился в кресле и как бы расплылся в нем. Барташевский, в свою очередь, тут же сжался, плотно приставил ботинок к ботинку, а коленку пригнал к коленке. Он слишком хорошо знал, что сгорбившийся Рыков через несколько секунд взорвется в припадке ярости. Он вполне мог швырнуть, не глядя, телефонную трубку. В министерстве Рыков бил о стены трубки обычные, на шнурах, здесь уничтожил уже не один "сотовик". При этом Барташевский выяснил одну интересную особенность: наши трубки после их склеивания или обмотки изолентой работали не хуже, чем раньше, а от импортных оставались лишь бесполезные осколки.
– Ты куда звониш-ш-шь?!
– змеиным "ш" прошипел Рыков.
Серой трубке "NOKIA" стоимостью за тысячу долларов с лишним осталось жить не больше трех секунд. Самое лучшее - пять.
– Если у тебя, братан, нет под рукой календарика, то мы тебе
напоминаем, что срок возврата кредита истек двое суток назад.
– Это... это ты, Самвел?
– изменившись в лице, назвал Рыков имя
одного из банкиров.
Назвал и не ощутил уверенности в душе. У голоса был небольшой акцент, но совсем не тот, который отличал плавную речь Самвела.
– Мы даем тебе пять дней. И не больше, - объявил неизвестный собеседник.
– Шуток никто шутить не собирается. А чтобы ты прочувствовал, что мы Ваньку не валяем, выгляни в окно...
Рыков порывисто повернулся в кресле влево и тут же выпал из него под стол.
Окно брызнуло взрывом. Комната будто бы качнулась и стала душной, словно парилка в сауне. Рыков и Барташевский лежали на полу, и у обоих пощипывало в носу от пыли. Очень хотелось чихнуть. Но чихать после всего происшедшего казалось несерьезным.
– Что... тьфу-у, - сплюнул хрустящую на зубах пыль Рыков и все-таки спросил: - Что это?
– Вы... вывз... взрыв, - еле ответил Барташевский.
От его загара не осталось и следа. Он был белее стены.
Сев на корточки, Рыков вздрогнул от пикавшего у самого уха телефона, нащупал его на столе, не глядя нажал на клавишу с нарисованным красным телефоном и, не выдержав навалившейся тишины, вскочил и больно ударился плечом о кресло.
– "Мерс"!.. Мой "мерс"!.. Они его взорвали, падлюки!
Барташевский тоже, приподнявшись, разглядел дымящийся остов рыковского "мерседеса" и сразу понял звонок:
– Это - за кредит?
– Да! Да! Да!... Твари, я им обещал! Обещал! А они... Они...
– Платоныч, мы же решили, что продаем метры по второму разу... Ты что, еще не начинал?
– встал, отряхивая пыль с костюма, Барташевский.
– Ты еще не...
– Да пошел ты на хрен со своими метрами!
– ругнулся Рыков и выбежал из кабинета с такой резвостью, будто машина могла превратиться в целенькую, если он к ней подбежит за несколько секунд.