Воровские гонки
Шрифт:
Веревка дернула, потянула его к стене, и он с лету врезался в нее лицом. Руки вместо того, чтобы ослабить удар, зачем-то держались за веревку.
– ... твою мать, - простонал он и наощупь ладонью обнаружил слишком много мокрого на лице.
Упираясь ногами в горячую бетонную стену, Топор отер лицо платком и без удивления увидел, как пятнами почернел платок. Хотел выкинуть, но вспомнил, на какое дело он собрался, и брезгливо, одним пальчиком, засунул платок в карман джинсов.
Минуты три он пытался сосчитать окна от крыши. То получалось четыре, то пять. Наконец, сосчитал и понял, что пролетел один лишний этаж.
Сейчас от той легкости не осталось и следа. Помогая себе ногами в пудовых кроссовках, Топор одолел три метра веревки, нащупал правой рукой оконный проем и подтянулся в его направлении.
– Точно - нету стекол!" - мысленно удивился он. Босс не соврал. И это открытие как-то сразу расслабило его. Топор почувствовал, что дело не такое уж сложное, что все идет так или почти так, как сказал Босс, а Босс вообще никогда не ошибался. Таким уж он, видно, родился. Наверное, родился бы таким Топор, не стал бы лазить по чужим квартирам.
С подоконника он сполз очень медленно. Никогда в жизни он не делал ничего столь медленно. Даже дышал и думал вроде бы
медленнее, чем обычно.
Предательский хруст стекла омертвил его тощую фигуру. Целую минуту Топор не дышал. И ничего за это время не услышал, кроме тикающих часов на стене кухни. Они были, видимо, электронными, потому что шли как-то странно, рывками. А может, время вообще шло в этой квартире странно, рывками. И дыхание возвращалось необычно. Он вбирал воздух легкими глотками, хотя обычно после такой задержки дышал не хуже загнанного бегуна.
Квартира упрямо молчала. Глаза, привыкнув к полумраку, обнаружили кусочки линолеума, не укрытые осколками стекол, и Топор медленно, рывками двинулся по ним. Время, живущее внутри квартиры, не разрешало двигаться иначе.
Перед глазами стоял план квартиры, нарисованный на бумаге рукою Босса, и он передвигался скорее по этому плану, чем по квартире. Уже без хруста миновал кухню, коридорчик со встроенным платяным шкафом по правую руку, заглянул в зал.
На диване белело под простыней крупное мужское тело. Призрак гномика испарился, но ощущение ненависти осталось. Почему-то казалось, что спящий бородач именно сейчас придумывает способ убийства Жанетки. Прямо во сне. У Топора уже бывало, что он во сне придумывал такое, на что никогда не решился бы при дневном свете.
Пальцы до боли в суставах стиснули нож.
"Голова. Плечо. Ноги, - про себя определил части тела Топор.
– Голова. Плечо. Ноги".
Прыгнул к простыне и с замаха вонзил нож чуть ниже уровня плеча. Нож вошел слишком мягко. Слишком неестественно.
Что-то хрустнуло за спиной. Боль заставила топора вскинуться, но он тут же забыл, что хотел обернуться за хруст. Он забыл обо всем сразу и снопом упал на простыни с воткнутым в них ножом.
В спине Топора торчала рукоять почти такого же ножа. Только ручка была красивее - из цветных пластмассовых полосок.
Лунная полоса косо легла на его спине, и красная полоска вспыхнула, словно огонь поминальной свечи.
Глава шестьдесят третья
СИНЕЕ И БЕЛОЕ - ЦВЕТА СМЕРТИ
Звонок был слишком нетерпеливым.
– Опять
телефон?– спросонья спросила Жанетка.
– Что?! А?!
Жора Прокудин сел на изжеванной, уменьшившийся до размеров полотенца простыне и с трудом проморгал из глаз остатки сна.
– Иди. Телефон звонит, - из дальнего угла комнаты приказала Жанетка.
Она была совершенно не видна. Белела лишь простыня, и оттого чудилось, что разговаривает тоже простыня.
– Ну ты что, не слышишь?! Иди! Это - Топор!
– Это - дверь, - поправил Жора и влез обеими ногами сразу в деревянные джинсы.
– Значит, Топор у двери, - не сдавалась она.
– Я дал ему ключ, - огрызнулся Прокудин и, сладостно ощутив, что выиграл, прошлепал к двери.
В глазке на выгнутой лестничной площадке стояла тетка с лицом
Шварценегера и прической Шарон Стоун, то есть как бы без прически
вообще. Жора Прокудин внимательно изучил белобрысые волосенки на
мужественной голове местной почтальонки и все-таки открыл.
– Здрасти, - сквозь щель обозначил он свое дружелюбие.
– Табе пакет, - грубо ответила она.
– Распишися.
Голос соответствовал лицу. Хотя лицу настоящего Шварценегера не соответствовал.
– Какой пакет?
– не понял Жорик и щель оттого не увеличил.
– Бундероля, - с профессиональным презрением пояснила она. Распишися...
– Я не жду никакой бандероли.
– Мое дело - принесть...
– А откуда она?
– Отседа... Из Москвы... местная...
– А ты откуда родом?
– Неча хамить!.. Бери, а то в мусорку зашпулю! У меня таких, как ты, дополна!
– Большая бандероль?
– почему-то подумал он о бомбе.
– Махонькая. На...
Она сунула прямо в щель действительно небольшой сверток темно-коричневой крафтовой бумаги. Сантиметров десять длиной. Сантиметра три шириной. На бандероли нечастыми буквами был написан адрес именно этой квартиры, а адресатом значился "Георгий Прокудин". Жорик уже и не помнил, когда его последний раз называли по имени, указанному в паспорте.
Обратный адрес - нечто люблинское, далекое, неуютное - ничего ему не сказал. Фамилия была написана вовсе не печатными буквами и ничего в ней нельзя было разобрать, кроме первой буквы "Т". Крупной, но корявой "Т".
– Распишитеся!
– боком сунула в ту же щель тетка-почтальонша листок с шариковой ручкой.
Безобразным росчерком, вовсе не похожим на его подпись, Жора Прокудин косо провел по листку, нервно сунув его назад, и ручка, выпав из его пальцев, звонко цокнула по кафелю площадки.
Он захлопнул дверь, не став досматривать сцену с поднятием ручки, прошлепал в комнату и сказал в сторону белой простыни:
– Ты когда-нибудь была в Люблино?
– Чего?
Вынырнувшая из белого головенка с перепутавшимися волосиками выражала крайнюю степень удивления. Но и Жора, разглядев ее, тоже в свою очередь очень удивился.
– Слушай, а как ты при таких куцых волосах делаешь крутые прически?
Она без слов швырнула в него пудреницей. Как человек, целых шесть месяцев в свое время ходивший в школу бального танца, Прокудин изогнулся, будто исполнял пасадобль, и пластиковая коробочка, пролетев в сантиметре от спины, долбанулась в стену. На серый паркет посыпалось нечто розовое и пахнущее цветами.