Воровская правда
Шрифт:
— Запомоенным из триста восемьдесят пятой наш пламенный привет!
Эти крики были голосами Тюрьмы, а они — что глас божий, и ничего тут не поделать, не ответить, не тем паче возразить.
Арестанты не препирались, молча проглатывали обиду и терпеливо дожидались, когда из Печорской колонии прибудет ответная малява от Варяга.
К смерти Керосина тюремная администрация отнеслась равнодушно — дескать, с кем не бывает… Следаки для приличия поспрашивали жильцов камеры и, натолкнувшись на единодушное молчание, скоро отступили. В свидетельстве о смерти было записано просто: «Острая асфиксия».
Малява от Варяга пришла на третий
— Так, значит, Варяг повелел столы отскоблить? — поинтересовался у Луки степенный мужик сорока пяти лет, которого все знали здесь под кликухой Петряк.
Оба они были матерыми зэками и в отличие от первоходок никогда не отказывались от прогулок, степенно накручивая километры в узком тюремном дворике. Во время прогулки можно было растрясти и размять застаревший остеохондроз, подышать свежим воздухом. Частенько можно было наблюдать, как какой-нибудь зэк, скрюченный ревматизмом и многими хроническими болезнями, мужественно, превозмогая жестокий недуг, приседает в уголке тюремного дворика.
Лука затянулся. Никогда никотин не казался ему таким сладостным: как вдохнул сизый дым, так и прочистил легкие до самых кишок. «Если такая радость содержится и в кокаине, то можно понять и тех, кто глотает „дурь“, — улыбнулся Лука собственным мыслям.
— Точно! — охотно кивнул он Петряку. — Мы не то что столы — шконки отскребли.
Лицо Луки расползлось в довольной улыбке: теперь он напоминал добренького деда, вышедшего во двор, чтобы вволю наглотаться осеннего воздуха.
— Сразу видно, что Варяг из настоящих паханов, мужика в обиду зря не даст!
— И то верно, — согласился Петряк. — На мужиках вся зона держится. Кто лес валит? Мужик! Кто в цехах работает? Опять мужик! Мужиков напрасно обижать нельзя. Если гайки начнут закручивать, так они такой бунт могут поднять, что не только администрации, ворам станет тошно. Вот так-то! А вы молодцы, не спасовали! Орех — такая гадина, он отца родного в запомоенные бы запихнул!
Лука счастливо улыбался. Теперь даже непогожие осенние сумерки воспринимались им как весенние деньки. Подумать только, еще вчера ему казалось, что он навсегда влился в касту запомоенных, а уже сегодня один из самых уважаемых людей тюрьмы угостил его папироской!
— Приходилось мне с Орехом дело иметь! Пес он неблагодарный, — охотно поддержал Петряка Лука. — Золотишко однажды я переправлял с его подачи. Хочу сказать, что если бы я был более доверчив, то до следующего срока не дожил бы. Вот такой расклад. Ха-ха-ха!
— А ты остряк, Лука!
— На том стоим!
— Я у тебя вот что хочу спросить, сколько лет ты нашей тюрьме-матери отдал?
— Семь ходок за плечами. Где только не чалился. В этом году двадцарик намотаю. Так что, считай, юбилей! Приглашаю.
И вдруг подумал о том, что окажись он в петушиной стае, то вряд ли сумел бы сейчас смеяться.
— А я не отказываюсь, — серьезно отозвался Петряк. — Срок у тебя для настоящего авторитета весьма приличный. И сам ты вор крепкий. С начальником тюрьмы мы приятельствуем, так вот я ему шепну, чтобы он тебя в нашу хату перевел. На Камчатке жить будешь, старина!
Такого предложения Лука не ожидал. Аж дух захватило! Сидеть на Камчатке означало попасть в высший
воровской совет тюрьмы, от воли которого зависела не только судьба осужденных, но отчасти и благополучие начальника исправительного учреждения. Кроме того, ни для кого не было секретом, что на стол авторитетам жратву таскают прямо с базара. Достаточно у них и бухла. Подумав о водке, Лука мечтательно проглотил слюну.— Вас же пятеро в камере, так это что… шестым?
— Ты вместо Фили будешь, его переводят в «Матросскую Тишину». Следаки на него что-то крупное откопали, скорее всего срок добавят.
Небо, голубое еще минуту назад, стало беспросветно серым. Заморосил дождь. Мелкий, частый. Он был таким же противным, как осенняя простуда.
Петряк остановился, поднял воротник и недовольно проворчал:
— Прорвало. Теперь до самой зимы такая сырость будет. Я вот что у тебя хотел спросить, Лука, неужели это правда, что ты замочил Керосина?
Петряк был из тех настырных людей, что способны расколоть даже мертвеца.
Лука немного помолчал, а потом тихо признался:
— Правда, Петряк.
Тот улыбнулся, сверкнув золотыми коронками, и отвечал дружески:
— А ты молоток, Лука. Хотя чего не сделаешь, когда припрет по-настоящему.
И Лука по хитроватой физиономии Петряка догадался, что от него невозможно утаить ни один тюремный секрет. СИЗО для вора такой же родной дом, как для медведя дремучий лес.
— Вот здесь как раз и приперло.
— Эй, начальник, в камеру хочу! Или ты меня простудить решил? Так не рассчитывай, раньше положенного срока все равно не сдохну, — заорал Петряк в зарешеченное небо, где по толстым прутьям вышагивал с автоматом в руках плотный сержант. У охранника заканчивался второй год службы, и он видел себя уже на мягком душистом сеновале в компании самых симпатичных сельских девчат.
— Чего орешь?! — зло крикнул сержант. — Не посмотрю, что ты авторитет, могу и прикладом между лопаток хряснуть.
Самым замечательным в его службе было то, что практически любой его поступок оставался безнаказанным: можно было не только смазать по роже зэка, который ему чем-то не понравился, но и натравить злобного пса на любого осужденного. И даже если кто-то из них затаил черную обиду, то можно было не расстраиваться по этому поводу — каждый отслуживший солдат мгновенно растворялся в бескрайних просторах России, и найти его было невозможно.
— В камеру бы его ко мне, — вполголоса огрызнулся Петряк, — я бы научил его дышать почаще.
Глава 20 РАЗГОВОР ПАХАНОВ
Орех явился в карантинный барак в сопровождении четырех «гладиаторов», на лицах которых отражалась решимость и готовность к действиям. Они напоминали свирепых бультерьеров, способных разорвать на части всякого, на кого укажет царственный перст их повелителя. Для них не существовало никаких авторитетов, кроме Мишки Орешина, а о Варяге они наслышаны не были.
Локалка охранялась солдатами из спецподразделения ФСБ, и своим внезапным появлением Орех давал понять, что его слово в колонии значит куда больше, чем авторитет пришлого смотрящего.
Зэки при появлении Ореха поспешно расступились. Всем еще был памятен случай, произошедший две недели назад: смотрящий колонии повелел опустить двух мужиков за то, что те посмели разговаривать с ним в пренебрежительном тоне. Сначала он влепил каждому из них по оплеухе, а потом отдал в пользование своим быкам.