Чтение онлайн

— Миссис Говард Уокер, мисс Ларкинс сегодня не в голосе, не окажете ли вы мне одолжение и не исполните ли партию Боадицетты?

Миссис Уокер с улыбкой поднялась, повинуясь учителю, — триумф был слишком велик, чтобы от него отказаться; и вот, когда Морджиана подошла к фортепьяно, Ларкинс, стоявшая некоторое время молча, дико поглядела на нее и вдруг издала душераздирающий вопль: «Бенд-жамин!» — и без чувств упала на пол. Бенджамин, надо признаться, покраснел до корней волос, услышав такое обращение, Лимпитер переглянулся с Газзардом, мисс Бранк ущипнула мисс Хорсман, и урок в этот день преждевременно оборвался, ибо мисс Ларкинс пришлось перенести в соседнюю комнату, положить на диван и приводить в чувство холодной водой.

Добрая от природы Морджиана настояла на том, чтоб ее мать в ее карете довезла мисс Ларкиис до Белл-Ярда, а сама отправилась домой пешком; я совсем не уверен, что такое проявление доброты помешало мисс Ларкинс ее возненавидеть. Я бы очень усомнился, если бы мне сказали, что это не так.

Слыша так много похвал дарованию своей жены, хитрый капитан Уокер решил извлечь из этого выгоду и расширить свои «связи». Ламли Лимпитер

и раньше бывала у него, затащить его в дом ничего не стоило, ибо добрый Лам готов был идти куда угодно, лишь бы хорошо пообедать и продемонстрировать свой голос; и вот Лама попросили привести с собой еще кое-кого из сокровищницы его знакомых, пригласили капитана Газзарда, предоставив ему право позвать еще кого-нибудь из офицеров; то и дело посылались пригласительные билеты Балджеру; одним словом, в очень скором времени музыкальные вечера миссис Говард Уокер сделались, как говорится, suivis [5] . Ее муж с удовлетворением видел, как его гостиная наполняется важными особами, а раз или два (точнее — всякий раз, как в этом возникала необходимость или в тех случаях, когда кому-либо было не по средствам нанимать первоклассную певицу) самое миссис Уокер приглашали на вечер в знатный дом и обходились с нею с той убийственной любезностью, какую наша английская аристократия умеет расточать перед артистами. Умнейшая и мудрейшая аристократия! Как приятно наблюдать ее повадки и изучать ее отношения с людьми низшего ранга. Я уже собирался было разразиться тирадой по адресу аристократии и с яростью обрушиться на холодное высокомерие и надменность, с какими лорды относятся к людям искусства; снисходя до вежливости и принимая у себя в доме артистов, аристократы стараются изолировать их от остального общества, дабы никто не мог ошибиться относительно их звания; они покровительствуют искусству, даруя его представителей пустой побрякушкой — дворянским званием, и одновременно принимают все меры к тому, чтобы закрыть им доступ в высшие сферы общества, — я уже собирался, повторяю, разразиться тирадой в осуждение аристократии, не допускающей в свой круг артистов, и позлословить на ее счет хотя бы, скажем, за то, что она не приняла в свой круг мою приятельницу Морджиану, как вдруг мне пришла в голову мысль: да подходит ли миссис Уокер для того, чтобы вращаться в высшем свете, — и я был вынужден скромно ответить: нет. У нее не было достаточного образования, чтоб держаться на равной ноге с обитателями Бейкер-стрит; она была доброй, умной и честной женщиной, но ей, признаться, не хватало утонченности. Где бы она ни появлялась, на ней всегда было если не самое красивое, то, во всяком случае, самое яркое платье, сразу же бросавшееся всем в глаза, драгоценные украшения ее были непомерной величины, а ее шляпы, токи, береты, шали-марабу и прочие головные сооружения были самых кричащих расцветок. Она то и дело коверкала слова. Я видел, как она ела горошек с ножа, в то время как Уокер сердито хмурился на противоположном конце стола, тщетно пытаясь поймать ее взгляд; и я никогда не забуду ужаса леди Смиг-Смэг, когда за обедом в Ричмонде Морджиана попросила портеру и принялась его пить из оловянной кружки. Вот это было зрелище! Она подняла пивную кружку своей прелестной ручкой, унизанной огромными браслетами, к губам и так запрокинула ее, что райская птичка, украшавшая ее шляпку, наподобие нимба осенила донышко кружки. Эти странные манеры у нее были всегда и сохранились до сей поры. Она чувствовала себя куда лучше за пределами великосветских гостиных. Она говорила: «Нынче такая жара, прямо ужасти». Она хохотала и толкала в бок своего соседа за столом (когда он говорил ей что-нибудь смешное), — все это получалось у нее совершенно естественно и непринужденно, но это не принято в кругу благовоспитанных людей; ее вульгарные манеры и тщеславие лишь вызывали их насмешки, притом что они не могли оценить ни ее доброту, ни искренность, ни честность. После всего сказанного совершенно очевидно, что тирада, которую я намеревался произнести против аристократии, была бы в данный момент довольно неуместна, а потому мы прибережем ее для другого раза.

«Вороново крыло» была самой природой создана для счастья. У нее был такой кроткий нрав, что малейшее проявление внимания радовало ее; она не скучала, оставаясь одна; она веселилась, оказываясь в многолюдном обществе; она приходила в восторг от остроты, какой бы она ни была старой, и всегда была готова смеяться, петь, танцевать, веселиться; у нее было такое нежное сердце, что она могла расплакаться от самой невинной баллады, и потому-то многие считали ее излишне жеманной и почти все — завзятой кокеткой. У Бароски появилось несколько соперников, претендовавших на ее благосклонность. Молодые денди гарцевали вокруг ее фаэтона в Парке, а по утрам толпами осаждали ее дом. Один модный художник написал ее портрет, с которого была сделана гравюра, продававшаяся в магазинах; оттиск этой гравюры был издан вместе с песней «Черноокая дева Аравии» на слова Десмонда Муллигана, эсквайра, музыка же была написана и посвящена миссис Говард Уокер ее самым верным и преданным слугой Бенджамином Бароски. По вечерам ее ложа в опере была набита битком. Ее ложа в опере? Да, да, наследница «Сапожной Щетки» имела собственную ложу в опере, и эту ложу посещали иные представители мужской половины великосветского лондонского общества.

Это была поистине пора ее наивысшего расцвета; и ее муж, собирая вокруг себя представителей высшего света, чрезвычайно широко развернул деятельность своей «конторы» и уже возблагодарил было небо за то, что женился на женщине, принесшей ему в приданое нечто, стоящее целого состояния.

Расширив, однако, деятельность своей конторы, мистер Уокер в такой же мере увеличил свои расходы и соответственно умножил долги. Потребовалось больше мебели и больше

фарфора, больше вина и больше званых обедов; маленький фаэтон, запряженный парой, теперь заменяла по вечерам двухместная карета; и мы можем представить себе отвращение и бешенство нашего старого друга Эглантайна, когда он наблюдал из последних рядов партера, как миссис Уокер была окружена молодыми светскими лондонскими, хлыщами, как он их называл, — как она раскланивалась с милордом, смеялась с его светлостью, как ее провожал до кареты сэр Джон.

Положение миссис Уокер в это время было в некотором роде исключительным: она была порядочной женщиной, а посещали ее именно те представители аристократического круга, которые имеют дело главным образом с женщинами непорядочными. Она весело шутила решительно со всеми, но никого не поощряла. При ней неотлучно находилась старая миссис Крамп; эта самая зоркая из всех мамаш никогда не дремала в опере, хотя нередко казалось, что она спит; и ни одному развратнику большого света не удавалось обмануть ее бдительность; именно поэтому Уокер, не выносивший ее (как всякий мужчина всегда, неизменно и при любых обстоятельствах не выносит и никогда не будет выносить тещу), терпел ее присутствие в доме ради роли компаньонки, которую она исполняла при Морджиане.

Ни один из молодых денди ни разу не сумел проникнуть утром в маленький дом на Эджуер-роуд; шторы на окнах всегда были спущены, и хотя голос Морджианы, когда она занималась, был слышен даже в парке, однако молодому лакею с пуговицами величиной с сахарную голову было наказано никого не принимать, и он с самым невозмутимым видом неизменно заявлял, что его госпожи нет дома.

После двух лет такой блистательной жизни у Морджианы появилась еще одна разновидность утренних визитеров; они приходили поодиночке и, осторожно постучав в парадное, спрашивали капитана Уокера; но и они не допускались в дом, наравне с вышеупомянутыми денди; вместо этого их обычно направляли в контору капитана, куда они отправлялись или не отправлялись — по собственному усмотрению. Единственный мужчина, допускавшийся в дом, был Бароски; его кеб трижды в неделю доставлял музыканта в дом по соседству с Коннот-сквером, где его немедленно принимали, — ведь он был учителем!

Но даже на его уроках, к великому разочарованию коварного преподавателя пения, рядом с фортепьяно неизменно сидел недремлющий Цербер в лице миссис Крамп, либо занятой бесконечным вязаньем, либо погруженной в чтение своего излюбленного «Санди таймс», так что Бароски приходилось объясняться со своей прекрасной ученицей, как он выражался, «ясыком всклятов», а ученица за его спиной развлекала мужа и мать, изображая «влюбленного Бароски», и передразнивала его манеру закатывать глаза. У мужа были свои причины смотреть сквозь пальцы на ухаживанья учителя музыки; а что касается матери, то разве сама она когда-то не была на сцене и разве множество поклонников, шутя или всерьез, не домогались ее любви? Может ли ожидать чего-либо иного хорошенькая женщина, часто выступающая перед публикой? А потому достойная мамаша советовала дочери терпимо относиться ко всем ухаживаньям и не устраивать из этого предлога для ссор и неприятных сцен.

Итак, Бароски было дозволено любить, никто не пытался пресечь его страсть, и, хотя он и не пользовался взаимностью, он все же доставлял себе удовольствие, намекая на свой якобы успех у миссис Уокер, и принимал смущенный вид всякий раз, как упоминалось ее имя, и клятвенно уверял своих клубных друзей, «што фо фсех этих слухах нет и толи прафты».

И вот однажды случилось так, что миссис Крамп не явилась вовремя на урок дочери (может быть, шел дождь или омнибус был переполнен, — иной раз куда менее серьезные причины могут изменить всю жизнь), — так или иначе, миссис Крамп не приехала, а Бароски приехал, и Морджиана, не видя в том большой опасности, села, как обычно, за фортепьяно, как вдруг, прервав урок, учитель музыки бросился на колени и стал в самых красноречивых выражениях, какие только были ему доступны, изъясняться ей в любви.

— Не валяйте дурака, Бароски! — прервала его леди (я не виноват, что она не нашла более утонченного выражения и, поднявшись с места, с холодной величавостью не проговорила: «Оставьте меня, сэр»). — Не валяйте дурака! сказала миссис Уокер. — Встаньте, и давайте закончим наш урок.

— Шестокосертное прелестное состание, неушели вы не фыслушаете меня?

— Нет, Бенджамин, я не стану вас слушать. Встаньте с колен, сядьте на стул и не будьте смешным.

Но Бароски, давно уже вынашивавший в душе свою речь, возымел намерение произнести ее именно в такой позе и, заклиная Морджиану не отводить своих божественных глаз, внять его отчаянным мольбам и тому подобное, схватил руку Морджианы и собирался прижать ее к губам.

— Отпустите мою руку, сэр, не то я надаю вам пощечин! — проговорила она если и не очень любезно, то, во всяком случае, достаточно внушительно.

Но Бароски, не отпуская руки, собирался запечатлеть на ней поцелуй, и миссис Крамп, попавшая в омнибус вместо двенадцати — в четверть первого, открыла дверь и уже входила в гостиную, когда Морджиана, покраснев как маков цвет и не в силах освободить левую руку, которой завладел музыкант, размахнулась и правой рукой изо всей силы залепила своему поклоннику такую пощечину, что тот вынужден был выпустить руку Морджианы в неминуемо свалился бы навзничь на ковер, если бы миссис Крамн, ринувшись вперед, не вернула ему равновесия, обрушив на него справа и слева целый град таких затрещин, каких он не получал со школьных лет.

— Ах, наглец! — воскликнула эта почтенная леди. — Приставать к моей дочери, а? (Раз! раз!) Оскорблять бедную женщину, а? (Раз! раз!) Наглец несчастный! (Раз! раз!) Вот получайте, и в другой раз не забывайтесь, старый развратник!

Разъяренный Бароски бросился вон из комнаты.

— Я это так не остафлю, фы мне саплатите са это! — выкрикнул он.

— Сколько вам будет угодно, Бенджамин! — отвечала вдова. — Огастес, обратилась она к слуге, — не капитан ли там стучит? — При этих словах Бароски схватил свою шляпу. — Огастес, проводите этого наглеца до двери и, если он попробует заявиться снова, позовите полисмена, слышите?