Волосы Вероники
Шрифт:
— Точь-в-точь такого же, как твои глаза, — улыба юсь я. — Мое счастье изменчивое…
— Мои глаза изменчивые? — перебивает она.
— Когда я думаю о тебе, прежде всего передо мной возникают твои глаза с двумя яркими бликами. А потом я вижу твои чудесные волосы и даже ощущаю щекотание в кончиках пальцев, до того мне хочется их потрогать.
И я погружаю свои руки в ее теплые душистые волосы. Они, будто электричество, заряжают меня энергией.
— Ты хорошо сказал, — целует она меня. — Говори, говори еще!
— Я начал о счастье… Боюсь, оно долго не может находиться в человеке, слишком
— Ты пессимист!
— Нет, наверное, просто в моей жизни было мало счастья, и я отношусь к нему с осторожностью… Вот ты рядом со мной, и я очень счастлив, но ведь может случиться и такое, что тебя не будет рядом?
— Такое не случится, — шепчет она.
— Никто этого не знает.
— Георгий, обними меня! — Она требовательно смотрит мне в глаза. Блики в них разгораются все ярче. Волосы неровной путаной рамкой обрамляют лицо.
Я обнимаю, целую. Мое сердце начинает бухать в груди, я тону в ее глазищах… Каждое ее движение, взмах длинных ресниц, блеск глаз, легкая улыбка на полных губах — все это восхищает меня. Ее гладкое горячее тело, крепкая грудь, рассыпанные по плечам и падающие на глаза длинные, пахнущие молодым березовым листом волосы обволакивают меня. Вот оно, мое счастье, сильное, острое, властное. А какого оно цвета, я не знаю. Мое счастье вобрало в себя все цвета спектра. И видимые, и невидимые.
Можно быть счастливым с такой женщиной, как Вероника, но я вдвойне счастлив, потому что чувствую, что и она счастлива. Теряя голову от сумасшедшей близости с этой женщиной, я вдруг подумал, что мое счастье столь огромно, что мне сейчас и умереть не страшно.
Будто из преисподней донесся назойливый звонок телефона. Опять междугородная. Медленно приходя в себя от только что испытанного наслаждения, я открываю глаза. Вероника смотрит на меня, блики растворились в ее зрачках, глаза сейчас у нее светлые, почти прозрачные. По-моему, она не слышит звонка. Нетерпеливый, требовательный, он дребезжит и дребезжит. Я бросаю взгляд на письменный стол: на часах двадцать минут третьего.
— Нет уж, — слышу я ее чуть осипший голос. — Ему не удастся еще раз испортить мне настроение.
Прижимается ко мне и закрывает глаза. На ее виске пульсирует тоненькая голубая жилка. От ресниц на розовой щеке — тень. Белое округлое плечо доверчиво уткнулось в мою грудь. Кажется, я мог бы все сделать для нее — выпрыгнуть в окно, сразиться с бандитами, — а вот защитить от телефонного звонка не могу. Слушая непрерывные трели, я чувствую, как будто в песок уходит из меня счастье, еще только что едва вмещавшееся во мне.
Улыбаясь про себя, я подумал: вот и подтвердилась моя мысль о недолговечности человеческого счастья — ночной телефонный звонок взял да и спугнул его.
Вечером за чаем Варюха сказала:
— Знаешь, па, я хочу перейти на философский факультет.
— Ты это правильно решила, — ответил я. — Великие мыслители нам позарез нужны. А философ в юбке — это даже оригинально.
— Я могу и джинсы
носить, — усмехнулась дочь.— У тебя ведь способности к иностранным языкам.
— Мне философия древних больше по душе, — сказала Варя. — На курсе девочки поэзией увлекаются, музыкой, дискотекой, а я читаю Монтеня, Аристотеля, Платона…
— Читай себе на здоровье философов, но только не сходи с ума. Кстати, знание иностранных языков дает возможность читать твоих любимых философов в подлинниках.
— Ты меня не переубедил, — заявила Варя. — Платон сказал: «Кто сам не убедится, того не убедишь».
— Если тебе интересно мое мнение, говорю: не делай глупости!
— Всегда глупым не бывает никто, иногда бывает — каждый, — изрекла чей-то афоризм дочь.
— Я тебе тоже отвечу словами философа: «Заблуждаться свойственно всякому, но упорствует в своем заблуждении лишь глупец».
— Кто это сказал? — совсем по-детски заинтересовалась Варя. — Монтень?
— Цицерон, — усмехнулся я. — Он еще сказал умные слова: «Истина сама себя защитит без труда».
— Завтра же возьму в библиотеке его сочинения…
— А ты упрямая, — упрекнул я. — Раньше я такого за тобой не замечал!
— Ты вообще меня не замечал, — сварливо ответила она.
Это она зря, с ней маленькой я охотно занимался, водил в зоопарк, на детские утренники, вечером читал книжки, даже сказки сочинял, когда она плохо засыпала.
— Мне как-то трудно представить тебя на кафедре, — сказал я. — Одно дело читать философа, а совсем другое — стать философом.
— Браво! Ты изрекаешь афоризмы! Гидом в туристском автобусе меня проще тебе представить? — она насмешливо посмотрела на меня. — Посмотрите направо, посмотрите налево…
— В Ленинграде есть на что посмотреть, — сказал я.
— Я так и знала, что тебе не понравится мое решение, — все тем же тоном продолжала она.
— Почему?
— Все отцы почему-то считают, что дети должны идти по их стопам.
— Я только рад буду, если в нашем роду появится великий философ…
— На звание философа я не претендую, а вот преподавать в учебном заведении философию, наверное, смогу.
— Насколько мне известно, философами были лишь мужчины, — я встал из-за стола, сходил в кабинет и вернулся с толстой книжкой в коричневом переплете, я в нее записывал понравившиеся мне изречения великих людей.
— Послушай, что пишет Жан-Жак Руссо: «Когда женщина бывает до конца женщиной, она представляет больше ценности, нежели когда она играет роль мужчины. Развивать в женщине мужские свойства, пренебрегая присущими ей качествами, — значит, действовать ей во вред».
Варя помолчала, осмысливая услышанное, улыбнулась и сказала:
— Леонардо да Винчи утверждал, мол, кто в споре ссылается на авторитет, тот применяет не свой ум, а, скорее, память!
— Хочешь, я подарю тебе эту книжку? — сказал я. — В ней много записано мыслей замечательных лю дей… А факультет свой не бросай, еще раз повторяю: это глупо!
— Я согласна изучать английский, если ты убедишь меня в том, что он мне пригодится.
— Еще как пригодится, — убежденно сказал я. — Кстати, истинные философы знали по нескольку языков, я уж не говорю про латынь, и читали научные труды древних на их языке.