Вольфганг Амадей. Моцарт
Шрифт:
— Я приехал из своего деревенского заточения в Прагу, ибо возможность побывать на премьере оперы, содержание которой меня живо интересует, показалось мне очень заманчивой. Тем более что либретто написал мой земляк Да Понте. Позволите ли вы мне, месье, присутствовать и на генеральной репетиции?
— Прошу вас, с удовольствием... — отвечает Моцарт несколько смущённый. — Я рад, что такой знаменитый гость оказывает мне честь...
В его глазах светится вполне понятное любопытство. Кто не слышал приятнейших историй о Казанове, галантном авантюристе? Это имя давно на слуху у Моцарта. Он припоминает, что во время работы над текстом Да Понте не раз
Правда, Моцарт представлял себе его другим — более молодым, порывистым, обольстительным, воплощением демонической мужской красоты, кавалером с головы до пят, а не стариком с изборождённым морщинами лицом, маленькими колючими глазами и беззубым ртом. Ну и одет он — ни дать ни взять престарелый Вольтер. Но пусть сейчас мало что осталось от прежнего, искателя счастья, Казанова производит на Моцарта сильное впечатление. Дирижируя оперой, он нет-нет, а бросит взгляд в сторону ложи, где сидит этот необычный гость, который с интересом наблюдает за развитием сценического действия.
Оркестр играет с подъёмом, как на настоящей премьере, солисты тоже не берегут голосовые связки. Когда после финальной сцены занавес опускается, его тут же поднимают вновь, все участники спектакля подбегают к рампе и хором скандируют: «Да здравствует маэстро! Да здравствует Моцарт!» Оркестр играет туш. Дон-Жуан и Лепорелло выводят композитора на сцену, где его сразу подхватывают под руки Эльвира с Церлиной, а красавица донна Анна бросается ему на шею и целует. Одинокий зритель из ложи тоже поднимается и аплодирует. Бондини и Гуардазони вне себя от радости.
Пожав руку всем без исключения, вплоть до рабочих сцены, Моцарт покидает театр. У артистического входа его поджидает Казанова. Снова отдав суховато-важный поклон, спрашивает, не окажет ли ему Моцарт честь пообедать вместе. Моцарт с удовольствием соглашается и добавляет, что знает неподалёку одну приятную тратторию, где подают отличное кьянти и вообще угощают на славу. Оказавшийся рядом Бондини не упускает случая напомнить маэстро, что увертюры-то пока нет как нет.
— Не тревожьтесь. К завтрашнему утру она будет готова. Пришлите ко мне к семи часам копииста.
— Твёрдо обещаете?..
Но Моцарт уже удаляется вместе со своим новым знакомым.
— Странная публика эти директора театров, — обращается он к Казанове. — Считают, что если они сами горазды на обещания и скупятся, когда доходит до оплаты счетов, то и мы, музыканты, люди ненадёжные.
Несколько минут спустя они сходят по ступенькам в погребок, который Моцарт высокопарно назвал приятной тратторией и который, по мнению избалованного гурмана Казановы, не более чем дешёвая харчевня с сомнительным интерьером. Однако, когда хозяин выражает полную готовность удовлетворить гостей, заказавших весьма обильную и изысканную трапезу, да и вино, принесённое им на пробу, оказывается превосходным, недовольная мина исчезает с лица Казановы.
— Я восхищен вашей музыкой, месье Моцарт, — вступает он в разговор. — За свою долгую жизнь я слышал много опер в разных городах Европы. Но никогда не встречал композитора, способного описать эротические прелести прекрасного пола с такой очаровательной лёгкостью языком звуков, как это сделали вы. Извините меня за дерзкое предположение: вы много любили.
Слегка ошеломлённый его обезоруживающей откровенностью, Моцарт усмехается.
— Вы не обязаны подтверждать правоту моих слов, — продолжает Казанова. — «Ария с шампанским»
вашего героя и великолепная «ария со списком» его слуги Лепорелло, который напоминает мне моего слугу, шельмеца Косту, открыли мне глаза на многое. Такую музыку способен сочинить лишь тот, кто часто освежался любовным напитком.— Не забывайте, что любовный напиток не всегда сладкий; нередко у него очень горький привкус.
— О-о, тут вы правы! Мне кажется, что это болезненное разочарование я не раз и не два распознал в вашей музыке. Вы не бойтесь, я не пытаюсь разгадать тайны вашего сердца. Подобно Лепорелло я удовлетворюсь одним общим покаянием и хочу вместе с вами поднять бокалы за прекрасных дам!
Моцарт рад присоединиться к такому тосту.
— Я тем более восхищен вашим мастерством и творческим воображением, что сам текст подспорьем для вас был слабым. Бондини дал мне либретто для прочтения...
Моцарт настораживается. Этот странный человек с его быстро убегающим назад лбом и удивительно живой мимикой невольно разжигал любопытство. Какая убеждённость сквозит в суждениях венецианца, какое ощущение внутренней правоты от них исходит! А что он скажет о Дон-Жуане?
— Только что вы, месье Казанова, высказали мысль, которую я не совсем понял. Не сочтёте ли возможным уточнить её?
— Я утверждаю: Дон-Жуан у Да Понте не такой, каким мы видим его, благодаря вашей музыке. Он у него всего лишь искатель приключений и совратитель, но отнюдь не человек нашего просвещённого века. Хотя подобные ему люди, безусловно, жили задолго до нас.
— А каков же, по-вашему, сегодняшний Дон-Жуан?
— Он такой, каким и должен быть, живя сегодня с нами и среди нас: он вовсе не безрассудный разрушитель и погубитель, а эпикуреец в наряде кавалера, он вовсе не враг женскому полу, а друг, способный мудро наслаждаться его прелестями, — словом, человек, умеющий жить как следует! Человека таких достоинств никакой дьявол никуда не унесёт, даже после смертельного рукопожатия Каменного гостя. Вокруг его мёртвого тела не будут в сатанинской злобе прыгать мерзкие лемуры, красивые женщины спустятся с райских полей и возложат розы на его чело!
Казанова умолкает. Он настолько распалился, что даже забыл о еде.
— Проклятый трактирщик! — выкрикивает он вдруг. — Обещал угостить по-царски, а подал остывшую пулярку.
— Моя была с пылу с жару, — улыбается Моцарт. — И поглощал я её с удвоенным удовольствием: ваша лекция послужила вкуснейшей приправой к ней.
— Да, эта тема меня интересует чрезвычайно.
— А я тем не менее стою теперь перед печальным фактом: выходит, я зря написал такой финал. Ведь, по-вашему, она должна была завершиться героическим апофеозом?
— Оставим божественное в покое и займёмся земными заботами. Опера должна восхищать зрение и околдовывать слух. К чему устрашать публику разными призраками и чудовищами? Это ей не по нраву, от этого у неё портится настроение. А ей хочется вернуться домой в хорошем настроении, как после званого обеда. Ваша музыка, блистательный маэстро, удовлетворит самый взыскательный вкус. Тут нет и не может быть сомнений. Но не подавайте на десерт тяжёлое для пищеварения рагу, даже с самой пикантной подливкой, а велите принести устрицы и шампанское, и вы увидите, что зрители покинут театр, причмокивая и прищёлкивая языком. Вот почему я не смог отказать себе в удовольствии переписать для вас текст секстета из второго акта. — Он протягивает Моцарту лист нотной бумаги. — Взгляните и скажите, что вы об этом думаете.