Воистину
Шрифт:
III
Острова, одинокие точки, причуда большой воды, в объятьях холодных течений, но пока что обильны плоды. Белые рыцари, шхуны — одинокий парус, рули! — помашут, прежде чем сгинуть, в направленье земли. IV
Неистовый холод вторгся в чужие пределы. Эскадрилья ветра море перелетела. Залив сдался со всеми своими огнями. Город пал. Я безвинно в плену в Неаполе покоренном, где зима громоздит до неба Вомеро и Позилипо, где ее белые молнии косят под песни и охрипшие громы ее права утверждают. Я безвинна, и до Камальдоли пинии размешивают тучи, я безутешна,
V
Прочь из пряного города вместе со снегом! Пусть аромат плодов по улицам разнесется. Рассыпьте повсюду изюм, принесите инжира и каперсов! Вновь обживайте лето, пусть бежит веселее кровь, роды, кровь, кал и рвота, смерть — стяните рубцы, очертания ограничивают лица недоверчивы, ленивы и стары, очерчены известью, нефтью пропитаны, хитры от распрей, накоротке с бедой, гневом подземных богов, дурманом ангелов, проклятым жаром! VI
Просвещенные в вопросах любви десятками тысяч книг, приобщенные к ней повтореньем все тех же жестов и бессмысленных клятв, посвященные в тайны ее, но лишь здесь — когда хлынула лава и ее дыханием нас обдало у подножья вулкана, когда изнуренный кратер наконец разомкнул эти замкнутые громады — мы вступили в неведомые пределы и озарили тьму свечением наших пальцев. VII
Там, во мне, глаза твои — окна в тот край, где живу я при ясном свете. Там, во мне, грудь твоя — море, что влечет в глубину, на самое дно. Там, во мне, твои бедра — пристань для моих кораблей, приплывших из дальних рейсов. Счастье вьет серебряный трос — я на привязи прочной. Там, во мне, рот твой — пухом выложенное гнездо для птенца-подлетка, моего языка. Там, во мне, твоя плоть, словно плоть светоносная дыни, сладостна бесконечно. Там, во мне, жилы твои — золотые, и я золото мою слезами, однажды оно принесет утешенье. Ты получишь высокий титул, обнимешь владенья, дарованные отныне. Там, во мне, под ступнями твоими — не камни дорог, а навечно мой бархатный луг. Там, во мне, твои кости — светлые флейты, я из них извлекаю волшебные звуки, что и смерть околдуют. VIII
…Земля, море и небо. Растрепаны поцелуями земля, море и небо. Охвачена моими словами земля, охвачены моим последним словом море и небо! Песни мои навевают тоску по дому на эту землю, подавляя зубами всхлипы, с якоря она сорвалась вместе с печами доменными, башнями, гордыми вершинами гор, эта побежденная земля раскинула предо мною ущелья, степи свои, пустыни и тундры, эта неугомонная земля с перепадом магнитных полей сама себя приковала к вам доселе неведомой цепью, эта глухая оглушительная земля с растущими к ночи тенями, множеством ядов морями помоев — скрылась в морской пучине и вознеслась в небеса эта земля! IX
Черная кошка, на полу масло, сердитый взгляд: беда! Вытащи куст кораллов, вывеси за ворота, тьма, нет просвета! X
О любовь, что разбила и счистила с нас скорлупу, щит наш, навес, бурую ржавчину лет! О боль, что взошла из нашей любви, ее влажный огонь в нежнейших выемках тела! Там теперь, задыхаясь в дыму, разгорается пламя. XI
Зарницу
видеть хочешь — бросив нож, взрезаешь вены теплые пространству; и ослепив тебя, из раны-сердца взметнулись вверх беззвучно вспышки молний: презренье, одержимость, после — месть, раскаянье и отреченье следом. Ты ощущаешь, что смолкают песни, и чувствуешь, любовь идет к концу: чредой правдивых гроз, дыханьем чистым. Она тебя отвергла, ввергла в сон. Златые волосы ее спадают вниз, за них цепляясь, лезешь вверх, в ничто. Ступени высотой — все ночи Шахрезады. Шаг в пустоту — вот твой последний шаг. Споткнувшись там же, где споткнулись все, три капли крови каждый раз теряешь. Безумны кудри, вырванные с корнем. Бубенчики трезвонят, вот и все. XII
Взгляд, мой взгляд стороживший бессонно, рот, у рта моего обретавший приют, рука… Взгляд, который меня пригвоздил, рот, мой приговор произнесший, рука, что меня казнила. XIII
Солнце не греет, шум моря все глуше, могилы обернуты в снег, разве их распакуешь? Не раскалить ли жаровню угольного бассейна? Нет, этот жар не поможет. Отпусти меня! Я не могу умирать так долго. Но у святого иные заботы: оберегает он город и хлеб добывает. Простыня чересчур тяжела для веревки, но, упав, она меня не накроет. Подыми меня. Я виновна. Не виновна я. Подыми меня. Льдинки сними с замерзших ресниц, вломись в глаза мои взглядом, нащупай дно голубое, плыви и дальше плыви, гляди и ныряй: это не я. Я. XIV
Дождись моей смерти и услышь меня снова: снег сгребают скребком, запевают ручьи, и напевы впадают в Толедо. Капель… О волшебная музыка — плавится лед, о великое таянье! Тебя ожидает немало чудес: слоги первые в расцветании олеандров, слова в зеленой листве акаций, каскады, бьющие из стены, бассейн, наполненный до краев живою и светлой музыкой. XV
Есть торжество любви и смерти торжество, вот этот миг — и миг, пришедший после, и лишь у нас с тобой нет ничего. Есть лишь закат светил. Блеск — и молчанья гнет. Но песнь, она потом над горсткой праха через меня с тобой перешагнет. EXIL
40
Перевод А.Голембы.
Поделиться с друзьями: