Воин Двенадцати Городов
Шрифт:
Произнося эти слова, Ларс машинально скосил глаза на супругу суффета. Та в этот момент подносила к губам чашу с вином, и их взгляды пересеклись. Этруск тут же отвел глаза, мысленно моля богов подземелий, чтобы хозяева не заметили той откровенной, звериной похоти, что мелькнула в его взоре. Похоже, обошлось.
— Скажу тебе прямо, Ларс, — Бостар подался вперед, положив узкие ладони на стол. — Мы в Карфагене тоже зарились на Корсику. Но наши купцы посчитали расходы и решили, что она того не стоит. Как у вас говорят — мало шерсти, много визгу. Дикие леса и нищие племена. Но вот в чем суть: мы готовы терпеть Корсику в руках Двенадцати городов. Вы — торговцы, с вами можно договориться
Ларс развел руками, изображая самую обезоруживающую, лицемерную искренность, на которую был способен.
— Мой господин суффет, я всего лишь скромный офицер, исполняющий приказы. Я так и не добрался до Корсики. Я не знаю, сколько там солдат, сколько зерна и прочны ли стены. Боюсь, я пока не знаю, чем смогу быть вам полезен в этой великой игре.
Суффет коротко, лающе рассмеялся.
— Не прибедняйся, Ларс Апунас. Человек, вырезавший армию галлов, не бывает «просто скромным офицером». Но ты прав, время позднее. Мой дом — твой дом. Отдыхай. А завтра мы продолжим этот разговор с картами на столе.
Слуги проводили Ларса в отведенные ему гостевые покои, окутанные полумраком и запахом сандала. Оставшись один, он начал снимать тяжелый панцирь, когда из ниши в стене бесшумно выступила фигура. Это была рабыня — юная, тонкая как тростинка нумидийка с бархатной, почти черной кожей. На ней не было ничего, кроме узкого пояса из жемчуга. Не произнося ни слова, она подошла к широкому ложу, застеленному шелками, призывно улыбнулась белоснежной улыбкой, грациозно потянулась, демонстрируя совершенное тело, и легла на спину.
Ларс замер с расстегнутым ремнем в руке. Колебание длилось несколько долгих секунд. Одно дело — презрительно отвернуться от портовой шлюхи в грязном квартале Каралиса. Совсем другое — отвергнуть личный «подарок» суффета. Он плохо знал запутанные обычаи пунийцев, но чутье подсказывало: отказ от ложа гостеприимства нанесет хозяевам кровную обиду. Или, что еще хуже, они решат, что знаменитый полководец неспособен продемонстрировать мужскую силу, а значит, слаб и недостоин серьезных политических союзов. Слабость здесь не прощали. «Велия бы поняла политическую необходимость», — цинично успокоил он себя, отбрасывая доспех на пол.
Он шагнул к ложу и обрушился на девушку со всей скопившейся за дни плавания грубой, нерастраченной страстью. В его действиях не было нежности — только животный напор и ритм завоевателя. Нумидийка, привыкшая к утонченным и ленивым ласкам восточных господ, не ожидала такой яростной, сокрушительной силы. Она выгибалась дугой, впиваясь ногтями в его покрытую шрамами спину, и, когда волна оргазма накрыла ее с головой, зашептала слова благодарности на ломаном, смешном этрусском языке.
Но Ларс ее не слышал. Он продолжал двигаться, стиснув зубы до скрипа, а перед его закрытыми глазами в темноте чужой спальни стояло надменное, зовущее лицо жены суффета, смотревшей на него поверх золотого кубка.
* * * * *
Утро во дворце суффета пахло нагретым камнем, морем и кардамоном. Когда Ларс Апунас, скрыв следы ночной усталости за привычной маской холодного спокойствия, вышел на террасу, залитую слепящим солнцем, завтрак уже был накрыт. За низким столом, уставленным блюдами с лепешками, овечьим сыром и медом, восседал один Бостар. Суффет был свеж, бодр и листал какие-то пергаментные свитки, делая пометки тонкой тростниковой палочкой. Ларс опустился на подушки напротив него, чувствуя неприятный укол неуверенности. В Этрурии этикет
был строг и непреклонен, но здесь, в пунийских землях, он оказался на зыбкой почве. Должен ли он, как вежливый гость, осведомиться о здоровье госпожи Аришат и поинтересоваться, почему она не почтила их своим присутствием? Или же на Востоке вопросы о жене хозяина сочтут непростительной дерзостью и оскорблением чести? А вдруг его молчание будет воспринято как высокомерие варвара?Его спас легкий звон золотых браслетов. Тяжелый занавес отодвинулся, и на террасу шагнула Аришат. Если вчерашний ее наряд казался Ларсу вызовом, то сегодняшний граничил с откровенным бесстыдством. На ней была лишь юбка из полупрозрачного финикийского шелка и узкая перевязь, едва прикрывавшая тяжелую грудь; живот и плечи оставались обнаженными, покрытыми лишь тонким слоем ароматных масел, сверкающих в лучах утреннего солнца. Для матрон Италии подобный вид был бы немыслим даже в спальне, не говоря уже о трапезе с чужестранцем. Но Аришат невозмутимо опустилась рядом с мужем, лениво кивнула этруску и потянулась за куском медовой лепешки, словно ее нагота была самой естественной вещью в мире.
Бостар, казалось, вообще не обратил внимания на появление жены. Отложив свитки, он уперся тяжелым, не по годам жестким взглядом в Ларса.
— Ночь была благосклонна к тебе, полководец? — дежурно поинтересовался суффет, но, не дожидаясь ответа, тут же перешел к делу. — Я обдумал наше вчерашнее положение. И вот в какую игру я предлагаю тебе сыграть, Ларс Апунас. Ты не поплывешь на Корсику. Ты отправишься в Карфаген.
У Ларса перехватило дыхание. Карфаген! Сердце морской империи, величайший и богатейший город западной Ойкумены, закрытый для чужаков город-левиафан, куда не ступала нога ни одного этрусского полководца. Внутри него все сжалось от внезапного, почти болезненного восторга, но лицо осталось неподвижным.
— Я снабжу тебя рекомендательными письмами к Совету Ста Четырех, — невозмутимо продолжал Бостар, отламывая кусок сыра. — Я дам тебе корабль Магона, надежных людей, ссужу серебром для подкупа нужных сенаторов и одену в шелка. Мы представим тебя отцам моего города как полномочного представителя Двенадцати городов Этрурии.
Ларс нахмурился, осторожно подбирая слова:
— Мой господин Бостар, вы предлагаете опасную иллюзию. У меня нет таких полномочий. Совет лукумонов не назначал меня послом. Если обман вскроется, меня казнят в Карфагене как шпиона, а в Этрурии проклянут как изменника.
Суффет хитро, почти по-волчьи улыбнулся, а Аришат, не отрываясь от своей лепешки, издала тихий, грудной смешок.
— Ты мыслишь как солдат, Ларс, — сказал Бостар. — Прямолинейно. Но в политике важен тщательный выбор слов. А еще важнее — аккуратный перевод с вашего грубого этрусского языка на наш утонченный пунийский. Ты ведь не «посол». Ты — «представитель». Разве это ложь? Нет, чистая, кристальная правда. Ты отправлен лукумонами представлять интересы твоего народа на Корсике. Ну а твой визит в Карфаген… он совершается исключительно в интересах твоей корсиканской миссии. Не вижу здесь никакого обмана.
Бостар подался вперед, понизив голос:
— Слушай дальше. Я давно мечтал выбить эллинов с Корсики раз и навсегда. Но здесь, на Сардинии, у меня недостаточно сил для полномасштабного вторжения. А мой родной город отказывается присылать мне дополнительные войска и корабли. Знаешь почему? Отцы Карфагена до ужаса боятся пограничных наместников, которые собирают под своей рукой слишком большие армии. Они видят в каждом успешном генерале будущего тирана.
Ларс невольно усмехнулся, почувствовав внезапное родство с этим хитрым пунийцем: