Водитель трамвая
Шрифт:
Но, справедливости ради, стоит заметить: однажды я всё же услышал из уст женщины похвалу в его адрес. И исходила она от девушки по имени Иордана Симонова.
— По нему видно, что он и хозяйственный, и как муж будет неплохой, — заметила она как-то мне, когда мы сидели на сдаче экзаменов по вождению.
Впрочем, данного обстоятельства всё равно оказалось мало для чистой и искренней любви, плавно перетекающей в брак, будь он неладен. Иордана Симонова отказала ему тоже.
Таким образом, я кратко обрисовал мужское представительство Краснопресненского трамвайного депо в комбинате. Пора переходить к женской части. Лично для меня — куда более приятной.
Итак. Краснопресненское депо в тот период времени олицетворяли также четыре девушки, две из которых являлись сёстрами. Но с разными фамилиями. У одной, что постарше была фамилия Лисовенко. Вроде так. Это оказалась, довольно возрастная дама, ближе к сорока годам, по виду — чистая алкоголичка. Так мне всегда представлялось. Хотя она сама и не скрывала факт особой расположенности к спиртосодержащим жидкостям. Но видно было — дамочка старалась следить за собой. У неё были белые пышные кудрявые волосы, неплохие по тем временам наряды, стройная фигура, и ужасно сиплый, дребезжащий голос. А чрезмерно нанесённая на лицо «штукатурка», вообще производила самое двусмысленное впечатление. Барышня временами дико хохотала (частенько при виде нарисованных силовых
Совсем иное дело её младшая сестра. Та самая Иордана Симонова. Это была полноватая девушка лет тридцати на вид, с очень-очень уставшим выражением лица, не красивая, крашеная блондинка, у которой на макушке чернел овал проступивших родных волос. Очевидно, к её явному неудовольствию. Иордана не любила следить за собой. Я сделал такой вывод сразу же. Она одевалась в мешковатые свитера и джинсы, лениво отвечала на вопросы, причём — всех кто к ней обращался, раздражённо говорила о трамвае, о том какие бедные везде мужчины её окружают, и очень сожалела о приключившимся у неё разводе с мужем, который, по её словам, всегда следил чтобы по утрам у них на завтрак на столе стояла икра.
Третью девушку звали Екатерина Гасымова. О, это сказка! Как она мне нравилась! Передать не могу. Внешность Катерины описать не столь уж сложно. Я бы дал ей не больше двадцати двух-двадцати трёх лет. Смуглая, с чёрными длинными прямыми волосами, немного полноватая, что впрочем, нисколько её не портило. А самое главное — лицо. Оно, безусловно, дело вкуса, но на мой тогдашний взгляд — просто очарование. Я почти был влюблён. Дабы читатель мог нарисовать себе более точную картину, спешу порекомендовать как-нибудь, включить спортивный канал и посмотреть трансляцию теннисного матча с участием сербской красавицы Анны Иванович (поклонники данного вида спорта, меня, несомненно, поймут). Вот Катя Гасымова — почти точная копия Ани. Те же полные губы, аккуратные черты лица. В общем, чаровница, что тут скрывать? Разумеется, я вовсе не призываю сравнивать Екатерину с теннисисткой Иванович. Тем более, внешность Гасымовой определялась её смешанным происхождением — она была на половину азербайджанка. Я просто привёл это сравнение для наглядности. Кроме того, заслуживает особого одобрения характер Кати — мягкий, женственный, покладистый, добрый. Я ни разу не слышал от неё грубого слова, и не видел проявления какой-либо агрессии. В любых ситуациях, всегда девушка оставалась подчёркнуто вежлива, улыбчива и доброжелательна в общении с кем бы то ни было. Не скрою, за всю мою последующую жизнь я ни разу не был очарован другой девушкой так же сильно как Катей. И хотя шансов на завоевание её у меня не имелось никаких (я это осознавал всегда), на протяжении всей учёбы я старался по возможности держаться поближе к ней, дабы насладиться её обществом и беседами. Действительно — не забываемая девушка! Чёрт возьми!
Ну и последняя представительница Краснопресненского трамвайного депо — Жанна Васильева. О ней надо заметить, разговор особый. С чего бы начать? Что ж, давайте с внешности, а потом всё остальное. Жанна была худенькой девушкой, но стройной, с неплохими формами. Лицо её я не назвал бы особо привлекательным, но что-то в нём наблюдалось интригующее. Носила девушка короткую причёску, одевалась скромно. Училась — отлично! К удивлению и на зависть остальных. И чего я никак не могу понять до сих пор: почему она выбрала меня? В прямом смысле. Нет, не нужно хвататься за сердце и мечтать, мол, наконец-то — добрались до романтики! Не торопитесь. У нас не произошло романа. К сожалению, признаюсь. Поведать о наших с ней отношениях, также тяжело как окончить трамвайный комбинат. Но я постараюсь.
Главным препятствием на пути нашего потенциально возможного романа явился её муж. Вы удивлены? Я не меньше вашего оказался удивлён, когда девушка, смело заигрывая со мной, и делая всяческие недвусмысленные намёки, сообщила о его наличии.
«Тогда к чему ты ко мне ластишься? — помнится, подумал я. — Если ты замужем?»
На самом деле имелся у девушки муж или она его выдумала? Я не соображу и по сию пору. Но факт остается фактом: Жанна сразу же обозначила свою занятость, и… как после этого к ней лезть с приставаниями? А? А намёки она, между прочим, продолжала делать! На протяжении всего времени нашего совместного обучения. Я никогда не понимал её. Если я начинал идти на сближение, девушка увиливала. Стоило мне охладеть, барышня переходила в наступление. Дурдом! Скучно ей было что ли? Кто их этих дам разберёт? Ей исполнилось только двадцать лет. И разницы в возрасте у нас практически не было. Мы частенько возвращались с ней вместе с занятий, Жанна рассказывала мне о своём муже, о том, как они живут. О том, что он работает водителем автобуса, и активно ей помогает в осваивании материала, который преподают нам, и в будущем поможет ей стать настоящим водителем трамвая, так как хорошо знает всю эту кухню. Я верил ей. А почему я должен был не верить? Рассказанное Жанной звучало правдиво и вполне убедительно.
Девушка жила в Строгино, так же как и я. И, разумеется, ездить на «Нагорную» и обратно удобнее было вместе. В любом случае — мы сдружились. Чуть позже я поподробнее поведаю, как развивались наши отношения, а пока возвращаюсь к народу, учившемуся в нашей группе.
Народ, как и полагается, оказался самый разношёрстный. Из тех, кто оставил яркие краски на скупом холсте памяти, живо рисуются представители Апаковского, Октрябрьского, и Бауманского депо. Я помню худую, плоскую как стена супермаркета девушку без одного переднего зуба. Ей быстренько прикрепили прозвище: «Шура». По мотивам одноимённого попсового гамадрила облюбовавшего в ту пору телевизионный экран и немало помозолевшего глаза почтенной публике своими истеричными клипами. Так вот, эта самая девушка-Шура, как оказалось, к тому моменту нажила совершенно спокойно, без каких-либо истерик младенца. Для меня в ту пору информация об этом событии стала откровением. Неужели на такую можно вообще залезть?! Я бы только под дулом «калаша» согласился. Не иначе. Но нашлись любители. На любой товар как говориться… Однако самое забавное в следующем. Больше всего её жалел аляпистый «метросексуал» Ребров. Он постоянно таскался рядом с ней, подбадривал её и ныл, дескать, бедненькая, тебе так тяжело приходиться, небось. На что «бедненькая» страшно злилась, и пару раз даже собиралась расквасить ему физиономию (я свидетель её помыслов), дабы выбить «гламур от кутюр из дурной башки». Слова не мои — цитирую по оригиналу. То есть по «Шуре». Также означенная жертва музыкальной индустрии (в разделе псевдонимов: он мог бы при иных обстоятельствах и иной внешности оказаться благозвучней), временами вздыхала нарочито громко, и, подперев рукой голову, печально сообщала:
— Эх, никто меня не греет! Не жалеет!
Услыхав подобные заявления, я обычно показывал ей на батарею, и советовал:
— Вот, прижмись покрепче. Ничего лучшего человечество до сих пор не придумало.
На что мать — одиночка агрессивно ухмылялась, выставляя на всеобщее обозрение недостающий зуб, и делилась с остальными представительницами прекрасного пола негодованием, по поводу моей чёрствости.
Но ничего не попишешь. Я был молод и резок. Кстати, если уж зашла речь о сценических псевдонимах, то кликуха «Шура» далеко не самая страшная. Прежде, как я уже упоминал, я работал в не славных рядах больничной охраны с идиотским названием: «Корунд». Что сие означает, ума не приложу до сих пор. Возглавлял эту охрану старый КГБшник Гена. Говорили, якобы он дослужился до полковника. Не в охране конечно, а в Комитете. Ну и на старости лет подыскал себе халтурку. На халтурке начал использовать вошедшие в привычку методы: стучать и всячески «глушить» сослуживцев, прогибаться под начальство (в большей степени под главврача больницы Мишугина), и в результате своей гнилой деятельности «выбился в люди». То бишь возглавил ту самую охрану, куда несколько лет назад пришёл, будучи списанным за пьянство и старость из КГБ. Но повадок не изменил. Каждое утро у него начиналось с дежурного обхода всех объектов, с обязательным разносом подчинённых по всем стоящим и не стоящим поводам, а затем (расслабленный и облегчившийся от сброшенных на других отрицательных энергетических испражнений), он стоял у ворот, ожидая приезд Главного, и лучезарно улыбался. Тот приезжал, Гена вытягивался по стойке смирно, и отчитывался, мол, в Багдаде всё спокойно. Какое прозвище придумали рядовые охранники Гене, я вам рассказывать не буду — оно грубое и матерное. А вот о его заместителе — в самый раз. Расскажу. Заместителем Гены в больнице стал его давний испытанный друг. Испытанный разумеется, в смысле неуёмного потребления алкогольной продукции. Это был маленький человечек, толстый, с невероятно красным лицом, местами отдающим в синь. За что он и получил соответствующее едкое прозвище: «Лиловый». К вечеру Лиловый так надирался, не дожидаясь отхода Гены, что даже отзывался на кличку, и радостно хлопал в ладоши, когда его затаскивали в каморку охранников, и бросали как мешок картошки на пол. Да-да, именно на пол, я не ошибся. То был своеобразный «ответ Чемберлену» униженных начальством сотрудников. И укладывать заместителя начальника на тапчан считалось неэтичным, неуместным, и вообще — ниже своего достоинства. А ведь в трезвом состоянии Лиловый не позволял к себе обращаться иначе как по имени-отчеству даже своим бывшим сослуживцам. К чему я всё это? Как ни крути, прозвище «Шура» всё же менее обидное чем «Лиловый». Ибо прошло с того времени много лет, я совершенно не помню как по рождению нарекли Лилового утирающие слезу умиления родители, а псевдоним живёт. И будет жить! Однако, поведанное здесь не повод бросать тень на прочих бывших работников КГБ. В той же охране я знал нескольких отличнейших мужиков, всю жизнь проработавших в данном комитете. У них имелись и огнестрельные ранения, и ножевые, они частенько вспоминали прошлое — советские времена, рассказывали, как возвращались на электричках домой с полными сумками полученных продовольственных пайков, и как вся электричка принюхивалась к запаху колбасы и сыра из этих сумок. При этом они оставались людьми и также сильно как остальные ненавидели Гену и его «зама». Так что жизнь у всех очень разная и многоликая…Ну а я возвращаюсь к людям, с которыми учился в комбинате на «Нагорной». Из дам мне ещё запомнилась весёлая толстушка по фамилии Белова. Она оказалась из Апаковского депо. Запомнилась худенькая смурная девушка с чёрными кудрявыми волосами из Бауманского — вот она меня, кстати, сильно недолюбливала, я уж не знаю отчего — мы с ней не общались практически. И ничего плохого я ей даже теоретически сделать не имел возможности. Но тут уж может случиться как угодно. В чужую голову не влезешь. И весьма хорошо я помню вечно беспокоящуюся и, к сожалению — довольно глуповатую женщину лет сорока — сорока пяти. Точно не скажу. Вот её мне было искренне жаль. Она пришла на трамвай не за романтикой, и не «воплотить мечту детства в рубли», а от самой натуральной безысходности и нищеты. У неё на руках имелось двое несовершеннолетних детей, и нужно было позарез кормить их, одевать и учить. И платить за квартиру. Училась она плохо, на двойки, что вполне объяснимо. Когда ей сидеть за изучением «пути тока в цепи ходовых контакторов» или разбираться как функционируют «индуктивные шунты»? А как я объяснял, правила в комбинате такие: пропускаешь три дня занятий подряд — документы в зубы и дави на родину. В депо. К начальству. Объясняться на ломаном китайском, почему развалился Советский Союз, и отчего ты не хочешь постигать такую полезную и насущно необходимую науку как устройство вагона «Татра» 3. Или КТМ-608. Получаешь три двойки подряд (не важно, по каким дисциплинам), документы в зубы и… Вот эту женщину, кажется звали её Наташа — отправляли из комбината трижды. И трижды начальство в депо, выслушав незамысловатые оправдания, и сочувственно качая седовласой головушкой, возвращало её обратно. Таков был кадровый голод на предприятиях транспортной системы Москвы в те времена. 1999 год. Но здесь к слову, тот редкий момент, когда я лично — целиком на стороне начальства. Ибо, как показала практика и жизнь, хорошо учиться на водителя трамвая и хорошо водить трамвай — вещи кардинально разные. И руководство (зачастую сами бывшие «водилы» «выбившие в люди» тем же манёвром что и выше приведённый начальник охраны Гена), безусловно, это наизусть знало. И стремилось удержать пришедших к ним людей всеми возможными методами и силами. То есть, в принципе, прогулы и двойки были не так уж страшны, между нами говоря. Да, неприятно лишний раз объясняться в отделе эксплуатации, но не более того. Пожурят, пальцем погрозят, напишут новые бумаги и айда на Нагорную, в ту же группу…
Продолжаем. Из мужской части я хорошо помню двоих: одного из Окрябрьского депо по имени Володя, и второго из Русаковского. Володе было лет 45. И до прихода в депо он тоже что-то водил. Только не в системе городского транспорта. На трамвай его загнала нужда, и как он сам заявлял «постоянная стабильность». Сейчас, по прошествии времени я его отлично понимаю. Дожив до определённого возраста, и впрямь очень хочется стабильности. А уж в шизофренических девяностых, чур меня — чур меня, тем более. Но о Володе у нас ещё будет время поговорить, благо нас кинули вместе на две недели учебной езды в Октябрьское депо. И это время оказалось одним из лучших, что я провёл на трамвае. Однако о том чуть погодя. Что же касается второго, то его фамилия была Сурусов. Он пришёл к нам прямо из метрополитена. Да-да. Он являлся бывшим машинистом метро. Ему тоже набежало за сорок, и у него имелись серьёзные пункты со слухом и зрением. И… с алкоголем. Но если в первых двух проблемах он обвинял, кого только мог — в первую очередь «вечное проклятое подземелье с грохотом откуда вылетаешь на свет, и…пипец», то вторая, очевидно, целиком и полностью лежала на его дурости. Впрочем, вторую он проблемой не считал, и частенько приезжал на занятия «на веселее». Чем вызывал недоумение преподавателя ПДД Петухова. Общество частенько посмеивалось над Сурусовым. Особенно над тем как он отвечал «выученный материал». Это был трагифарс.
— Сурусов! — грозно обращался к нему голос того или иного преподавателя. — А ответьте — ка мне на такой вопрос… каким образом, вернее за счёт чего…
И далее следовало малопонятное название агрегата, повергающее мозг бывшего машиниста в мистический трепет. С детальным выяснением, как этот агрегат работает и каково его главное, и вспомогательное назначение.
Ответы Сурусова выглядели следующим образом:
— А — а — а, да! Вот… точно! Значит… э-э-э… значит… ну, как вы сказали?