Властелины Пограничья
Шрифт:
– Хочу. А над какой картиной?
– спросони удивился Виктор и поправил сбившиеся волосы, - А-а-а, над картиной, - он усмехнулся, - простите, доктор, я забыл.
– Ничего, Виктор, ничего, - доктор похлопал его по плечу и в растерянности ушел.
Глава 17.
Когда доктор ван Чех принес старенький рассохшийся мольберт Виктору в палату, то еще не знал, что написание полотна затянется аж на два с половиной года.
На два с половиной года безуспешной терапии,
Виктор, бывая близок к ремиссии, часто засиживался с Пенелопой. Они играли в шашки или шахматы, чтобы скоротать еще один день. Отсутствие надежды на излечение объединяло их. И только доктор, уподобляясь своим больным, верил, что оба когда-нибудь выйдут из клиники здоровыми.
В один из солнечных дней, когда больничный сад цвел белым, доктор ван Чех бодро делал утреннюю пробежку, наивно называемую прочими врачами: "обход".
Виктор с утра был в себе, что называется, никаких ложных масок. Он снова был мужчиной между тридцатью пятью и сорока годами, который ничего о себе не помнил, писал стихи и картину, к которой притрагивался только в этом состоянии. Доктор пришел к нему рано, а руки Виктора уже были в краске. Кистей он почему-то не признавал.
– Творишь, друг мой?
– улыбнулся ван Чех.
– О, да, - Виктор приятно улыбнулся, - проснулся ночью, ни в одном глазу до сих пор.
– Кошмары?
– доктор присел на стул.
– Нет, нет… так… - неопределенно ответил Виктор.
– Ну, что "так"? Виктор, не пудри мне мозг, дорогой мой. Давай-ка рассказывай, - фыркнул ван Чех.
– Я снова видел эту картину. Я не знаю, что она значит, но она такая важная. Потом долго рябило в глазах, знаете, как это часто у меня бывает… Это все.
– И ты сел рисовать?
– Да, как только перестало рябить.
– Хорошо, друг мой, ты не забывай отдыхать, нам с тобой сегодня еще раз стоит прогуляться к себе, - доктор подмигнул больному и вышел.
Где-то еще час он бродил по другим палатам и, наконец, пошел к Пенелопе. Она всегда была последним пунктом в его маршруте.
Из палаты доносились голоса. Резкий, грудной голос принадлежал, безусловно, Кукбаре. Доктор остановился и прислушался.
– Я ищу тебя достаточно давно, Виктор. Не было такого случая, чтобы я не могла кого-то не найти, - говорила она, - в чем секрет? Может, расскажешь мне?
– Я никогда не был за пределами лабиринта, я не знаю, где ты находишься, и где нахожусь я, - задумчиво отвечал Виктор, - Я бы и рад, если кто-нибудь меня бы нашел… Но пока… пока никто на это не способен.
– Не то, чтобы очень хотелось тебя найти, - усмехнулась она, - просто для того, кто управляет большой частью пограничья, проблема маскировки существенна. Понимаешь, какая история. Пенелопа уже рассказывала тебе, как она была гениальным врачом и бла-бла-бла. И про одного пациента насильника тоже.
Так вот, он оказался владыкой Пограничья, причем настолько неумелым, что слезы на глаза наворачиваются. Я пришла туда и всему нашла название, он даже не удосужился изучить законы работы Пограничья.
Я
записываю все в тетрадь, чтобы не забыть.Пограничье настолько огромно, что в нем могут быть недосягаемые части. Оно, конечно, потому что количество людей, а, следовательно, и сознаний тоже. Коллективное сознание всех без исключения людей создает некую ткань, в которой могут, фигурально выражаясь, "вить гнезда" безумцы. Любое пространство требует населения. Это как со слизистой - убери нормальную флору тут же заселится патогенная.
Не знаю, кто кого выбрал, безумцы пограничье или наоборот. Знаю только одно. Оно способно повиноваться и исполнять желания. Достаточно найти человека с сильной личностью, с характером и поместить его туда, как оно тот час же льнет к его ногам. Так было со мной. И достаточно давно уже никто на посягал на мой трон в Пограничье.
Но вот в чем проблема. Андрес, будучи уже пауком, перед тем, как я его убила, сказал мне одну вещь. Я должна бояться сновидцев. Я умею их определять, он научил меня. Под пытками разумеется. Но я нашла способ, как не лишая сновидца жизни, можно обезопасить себя. Сделать, так как ты. Спрятаться туда, где тебя не найдут. Сновидцы способны преображать реальность пограничья, но править им они не способны. Оно не подчиниться их воле.
– То есть только безумный гений может им управлять?
– уточнил Виктор.
– Скорее всего, так, - безразлично ответила Кукбара, - в конце концов, мне приятно, что ты назвал меня гением. Умный или безумный уже не важно. Где гений - всегда злодейство.
– Мне жаль, я ничем не могу помочь, и даже не знаю, кто мог бы. У меня ощущение, что есть только я, потому что я дышу, думаю, гуляю, играю с тобой в шахматы. А все остальное… Все делится на две половины: беспамятство здесь и пугающий лабиринт там. Каждую ночь засыпая, если я это я, то от страха плачу. Страшно не умереть во сне, а проснуться кем-то другим. Лабиринт каждую ночь, и толпы, толпы каких-то странных тварей, которые гонятся за мной, чтобы поглотить в себя.
Но стоит мне только увидеть будущую картину во сне, как я понимаю - утром я проснусь самим собой. Это как ключ, позволяющий немного убежать от безумия, дверь, которую мне иногда удается найти и прикрыть.
Кукбара долго и странно смотрела на больного. В глазах ее читалась ревность и начинала наливаться ненависть.
– Если бы я не знала так хорошо пограничье, то подумала бы, что ты Властелин, - мягко сказала она, - Но я чувствую, оно еще в моей власти. А тебе… Может, так тебе повинуется твой кусок? Каждый больной суть властелин своей части пограничья. Но, в отличие, от меня у них только клочок. Я же могу распоряжаться этим запредельным пространством полностью…
Она немного помолчала, выстукивая какую-то песенку.
– Углубляясь в философию, - начал Виктор, - что можно сказать. Возможно, ты властвуешь лишь частью пространства. Каждый больной владеет своей частью, и ты тоже владеешь своей. Мы можем убивать друг друга и занимать новые территории, расширяя собственное безумие, а можем углубиться сами в себя, чем и занимаемся.
Может быть, никому кроме тебя в голову и не пришло, что можно распространять собственное безумие на других. Пространство просто есть, но оно не исполняет желаний и не ластится к ногам, как кошка.