Властелины Пограничья
Шрифт:
Пенелопа с того дня сильно изменилась. Будто тот день разделил ее жизнь на до и после. Доктор больше не замечал порывистой двойственности начальницы. Если она теперь сидела спокойно, то не вскакивала и не рвалась куда-то. Смотрела кротко, умными глазами, говорила спокойно, тихо. Интонации ее смягчились. Она стала нежнее, ласковее с ним и с больными. Перемены были резкими, но ван Чеха не насторожили. Раньше он Пенелопу все-таки немного побаивался, а теперь в ее присутствии мог расслабиться. Ее мягкость вызывала в нем ответную нежность.
Доктор старался своих эмоций не замечать. Еще в университете он принял как догму,
Андрес за этот год стал стабильнее. Гипобулический синдром стал преобладать над гипербулией. Он постоянно был аморфен, безволен. Плохо ел, ничем не интересовался, и как не старалась помочь ему Пенелопа, у нее ничего не выходило.
В одно из ночных дежурств Пенелопы они снова немножко закусывали и беседовали. В этот раз без коньяка, только кофе и чай. Доктор пил чай. Во время обсуждения дальнейшей терапии Андреса возникла пауза. Неловкая, внезапная. Пенелопа заметила, как ван Чех снова пристально ее разглядывает, раскраснелась, отвела взгляд и замолчала.
– Хочешь, расскажу, что тогда было на самом деле?
– после долгой паузы сказала она.
Доктор все это время не знал куда себя деть, и нервно дергал ногой, ругая себя за неприличные пристальные взгляды.
– Хочу, - опасливо ответил доктор.
– Я опущу незначительные детали. Я слишком хорошо помню этот день, хотя не помню, что было вчера, - со вздохом начала Пенелопа, - я пришла к Андресу поговорить с ним о том пространстве. Разговор не особенно клеился и, в конце концов, он так меня разозлил, что я даже сдерживаться не стала. А потом произошла какая-то фантастика. Я оказалась в этом пространстве. Это Пограничье. Странное место, но мне там было очень хорошо. Андрес оказался там. Такой паук, с меня ростом. Мы не особенно много бродили там. Со мной случился какой-то адский приступ, как будто болгаркой напополам разрезали. Я снова оказалась здесь. А он накинулся на меня, мол, я его выжила оттуда.
И чем больше я анализирую это, тем больше понимаю, что мои сны до того, это не просто сны. Он таскал меня туда во сне. То есть это место еще и со снами связано.
– Связано, - холодея, сказал доктор, - Бонни видела тебя с Андресом там.
– Еще одно доказательство, - Пенелопа шлепнула рукой по столу, - но самое страшное даже не в этом. И не в том, что с того момента, я уже год не злилась. Даже не раздражалась, представляешь?
Доктор не мог отвести от нее распахнутых глаз. Ему стало очень страшно.
– Самое страшное, что у меня из головы не идет один махонький эпизод, - Пенелопа замолчала и не смотрела на ван Чеха.
– Какой?
– вялым языком спросил доктор.
– Как ты обнял меня тогда и как сказал, что испугался, - Пенелопа набралась смелости и прямо посмотрела на доктора.
Они оба сидели боком к столу и лицом друг к другу. Дотянуться было легко, но и трудно одновременно. Пенелопа коснулась щеки ван Чеха и робко улыбнулась. Она не могла выговорить ни слова, но глазами
выразить получалось неплохо.– Спасибо тебе. Я же так и не сказала до сих пор, - улыбнулась она.
Ван Чех взял ее руку, нервно перебирал пальцы, мял ладошку. Он чувствовал, как внутри нарастает смутная тревога, как все вокруг вибрирует. Уже давным-давно он чувствует себя спокойно рядом с ней, а все почему? Потому что переменчивость Пенелопы исчезла. Это всегда его напрягало. С ней никогда нельзя было понять, что она выкинет в следующую минуту, побьет или приголубит.
Особенно, это пугало в первую практику. Она легко впадала в ярость из-за мелочи, а серьезные проблемы могла принять стоически и философски, а могла и разреветься в ту же секунду. Теперь Пенелопа стала "стабильнее". Ван Чех уже давно не видел от нее ни резкого взгляда, не слышал резких слов. Доктор вздохнул.
– Ты уверена, что все в порядке?
Пенелопа пожала плечами.
– Я чувствую себя хорошо. Месяца четыре уже только гнетет ощущение, что мне чего-то не хватает. Я упорно ищу, но никак не могу найти. Я с того дня не была в Пограничье, может по нему соскучилась? Но теория моя теперь мне не кажется особенно верной. Так, фантастика какая-то. Я не очень понимаю, что происходит.
Солнечный луч упал на отросшую челку Пенелопы, она зажмурилась. Доктор все еще тревожился, но теперь созерцал, как она морщит нос, хмурится и пытается найти положение, чтобы солнечный свет не бил в глаза. Все это доктора забавляло и умиляло.
– Ты всегда можешь на меня положиться, - доктор положил руку на плечо Пенелопы, - У тебя всегда есть я.
– Я знаю это. И спасаюсь только так, - она улыбнулась и помолодела лет на пять.
Доктор хотел что-то сказать, и даже открыл рот, но засмущался и промолчал. Он разглядывал ее лицо, она наблюдала за быстрым движением голубых глаз. Глаза его замерли, ресницы чуть дрогнули, ван Чех закрыл глаза. Пенелопа ощутила легкое прикосновение теплых мягких губ.
Ван Чех отсторонился и вопросительно посмотрел на нее. Пенелопа улыбнулась и вернула поцелуй.
– Больше ничего, я два раза не предлагаю. Сам виноват, - шепотом сказала она, погладив его по жестким кудрявым волосам.
Доктор вздохнул и сгреб Пенелопу, сильно сжав.
– Задушишь, Октео, - радовалась она.
– Так даже лучше, - серьезно и густо пробасил ван Чех ей на ухо, - иначе было бы неправильно. У тебя муж. А я… Я буду рядом, когда будет нужно.
– А больше ничего мне и не надо. Просто нужно, чтобы кто-то был рядом, когда я упаду. Я очень рада, если это будешь ты, - ласково ответила Пенелопа.
Доктор ушел смущенный, подавленный и одновременно ликующий. Он чувствовал себя так, будто бы его душу тянули в три разные стороны: в ад, в рай и в небытие.
По пути домой в последнем составе метро он задумался так сильно, что проехал на три станции дальше своей. Там его с руганью выгнала какая-то поломойка. Доктор недоуменно смотрел на нее, она ему говорила, а он не понимал что. Мир не касался его. Ван Чех вышел в ночной весенний город и побрел, куда глаза глядят. Автобусы ходили уже нерегулярно. Ночка выдалась прохладная, доктор кутался в белое пальто, на вороте которого были три тонкие черные полоски, слегка размазанные его пальцами: следы туши Пенелопы - он их не состирывал из соображений глупой сентиментальности.