Властелин дождя
Шрифт:
Черт бы его подрал, выругался я. Вот уж: с глаз долой — из сердца вон!
Потом я распечатал конверт.
«Товарищ Чернат,
Вы узнали меня, иначе не могло и быть, и я благодарна Вам, что Вы промолчали. Вы обяжете меня еще больше, если и впредь оставите при себе все, что знаете. Прошу об этом не ради себя, а ради спокойствия семьи, приютившей меня и давшей мне образование. Теперь отец мой — тот солдат, которого Вы встретили однажды ночью двенадцать лет назад во дворе Мэрэчине. Его жена знает, что я неродная, и любит меня, потому что у них нет детей. Может, если бы ей стала известна вся правда, она бы тяжко страдала. Надо ее пощадить.
Ваше поведение сегодня ночью меня опечалило.
Лилика Доброджану»
Итак, меня не зря преследовала все время, пока мы сидели вместе за столом, мысль, что я знаю откуда-то эту девушку, мне это вовсе не померещилось.
В 1944 году я гостил у бабушки с дедушкой на берегу Бузэу, в селе, расположенном примерно в 80 километрах от Тихого Озера. Родители мои погибли во время бомбежки, меня усыновил дядя со стороны отца, чиновник уездной управы Мусчел, а на лето меня отправляли к деду с бабкой.
Вечером 24 августа, через шесть часов после того, как немецкие соединения, отступая, взорвали мост через Бузэу, звонарь села, где жили дедушка с бабушкой, взбираясь на колокольню звонить за упокой души парнишки-цыгана, убитого обломком моста, увидел в окно, когда поднялся на середину лестницы, румынский эскадрон, приближавшийся по дороге со стороны тополиной рощи. Звонарь поспешил вниз — сообщить Теофилу Мэрэчине, примарю и нашему соседу, чтобы тот выходил встречать кавалеристов.
Мэрэчине, согласно правилу, перетянул грудь наискосок трехцветной лентой и, сопровождаемый толпой детишек, побежал к дороге, чтобы предстать перед командиром. Мэрэчине был человек лет пятидесяти, высокий, краснолицый, правая ноздря у него была разорвана, теперь эта ноздря была заткнута пробкой. Вскоре на нашем берегу раздался его гнусавый голос:
— Честь имею, господин командующий, я примарь этого села. Положение у нас плохое, немцы взорвали мост. Овес для лошадей дадим вам с мельницы.
Дальше я не разобрал. А через четверть часа увидел, как он гонит назад по улице вместе с походной кухней, выкрикивая у каждых ворот:
— Бегите на хутора!
Командир приказал людям немедленно бежать на отдаленные хутора, поскольку немецкая колонна подходила от Брэилы, пытаясь прорваться к Рымнику-Сэрат. В это время наши кавалеристы заняли позицию в садах по берегу реки И у моста.
Добравшись до дома Мэрэчине, повара поставили телегу во дворе и сгрузили с нее котел. Жена Мэрэчине, их сын Григоре, низенький, сгорбленный, Дидина, жена Григоре, и Лилика, ее меньшая сестра, до тех пор не выходившие за ворота — только головы их показывались из-за изгороди, — принялись по знаку примаря галдеть и причитать. А откуда- то из глубины участка Мэрэчине, которому было приказано дать теленка на прокорм кавалеристов, подхватил:
— Нету, братцы, нет у меня никакого теленка, напрасно вы ко мне пришли. Лопни мои глаза, если я видел телячий хвост на своем дворе! Ступай к ним, Лилика, детка, — крикнул он Лилике, — ступай к ним, скажи ты им — душа у тебя детская, непорочная, — скажи им, есть ли у нас для этих господ теленок. Послушайте ее, братцы, она вам скажет, ведь дитя, она не станет обманывать. У меня только и есть что три овцы…
— Гони их сюда! — рявкнул один из поваров.
Счастливый тем, что легко отделался, Мэрэчине, который давным-давно спрятал скот, а все свои вещи зарыл в саду, собрал семейство у нашей изгороди.
— Сосед Чернат, — попросил он, — возьми ты нас с собой— меня, мою бабу и эту вот малютку — Лилику. Мне и запрячь-то некого: я отвел волов и бычков на пастбище — вразумил меня господь привязать их там, вот они и не попали под нож.
Если мне теперь их привести — не оберешься бед с этими солдатами: во время войны солдат не человек, а собака, он и думать позабыл, что у него самого есть дом, мать, он хватает все, что попадается под руку, не разбираясь. Сын мой, Григоре, и невестка останутся здесь, а как зайдет луна, заберут быков из долины да за нами вслед и приедут.Дедушка согласился. Запряг лошадей, посадил в телегу бабушку и семейство Мэрэчине, и они отправились. А сам остался присмотреть за домом. И меня с собой оставил.
— Ты приедешь ночью, — велела бабушка, — вместе с соседом Григоре, а старик пускай себе здесь остается — дом от чужаков сторожить.
И они уехали. Дед закрыл за ними ворота и вернулся ко мне.
— Поезжай, Флорин, я один останусь, — сказал он. — Иди к Мэрэчине да гляди в оба, кто едет по дороге. Если что, подавай знак, свистни дважды, а я уж знаю, что делать. Давай отправляйся подобру-поздорову.
На дворе у Теофила Мэрэчине повара зарезали овец, освежевали их и разрубили, чтобы положить в котел. Дидина сидела на пороге, опершись о дверной косяк. Ее муж, примостившись в сенях, в том углу, где солдаты сложили оружие, наигрывал на дудочке. Лицо у него было с кулачок, одним только узким покрасневшим глазкам в складках век было на нем место. Казалось, он оглох, как рыба, которой ил забился в уши. Он держал пальцы на ладах дудки, а глазами следил за Дидиной; отблески пламени, разгоревшегося под казаном, подвешенным на треножнике, играли на ее лице, она бесстыдно оглаживала бедра ладонями, а один из солдат — плечистый парень — бросил на нее взгляд и расхохотался, обнажив два ряда белоснежных зубов — зубов здорового и сильного мужчины.
Вот уже полтора года, как Дидина вышла замуж за Григоре Мэрэчине. Они с Лиликой были дочерьми Михулеца, который в 1938 году оказался замешанным в деле конокрадов, был пойман и забит жандармами до смерти. Земля сирот попала в руки одного пьяницы, и он пустил детей по миру. Дидина вышла за Григоре, чтобы избавиться от бедности. И вот на свадьбе невеста — рослая, в теле, крепкая, а жених, как говорят в народе, недомерок и урод уродом. Рост у Григоре не больше сабли Мэрэчине, которую тот купил во времена, когда его взяли в армию, в кавалерию, — с тех пор она висела у него вместе с охотничьим ружьем на крюке под иконами. Так и не смог Григоре овладеть женой, и через несколько месяцев после свадьбы его мать собрала целебные травы, чтобы придать ему силы. Теофил Мэрэчине полагал, что лучше хорошенько полечить сына вожжами. Только и от этого не было проку. Тогда однажды зимой в праздничную ночь попытался он сам обнять сноху, но та запустила ему в голову ведерко с дегтем; три дня потом отмывал Мэрэчине щелочью измазанные дегтем волосы.
В тот августовский вечер понравился Дидине плечистый солдат с белоснежными зубами. Ни на секунду не могла она отвести от него взгляд, и лениво и прельстительно изгибалось ее тело. Тогда Григоре бросил играть и вышел из избы, к жене. Но она его будто и не видела. Взяла несколько луковиц и, когда приглянувшийся ей солдат повернулся спиной, бросила со смехом, целясь в его светлые волнистые волосы.
«Ты что же, не видишь: он стережет тебя», — будто произнес, оборачиваясь, солдат, но она лишь презрительно пожала плечами: «Какое мне до него дело!»
Другие повара подталкивали друг друга, но молчали: было боязно наблюдать, как страсть овладела этой женшиной и заставила ее обо всем позабыть. Боязно и унизительно— такое унижение обычно испытывает мужчина от сознания, что не он избранник.
Через час, когда луна стала клониться к горизонту, во двор ворвалась толпа кавалеристов. Они разобрали котелки с чорбой и вернулись на берег реки. Григоре Мэрэчине пошел закрыть за ними ворота, и потом я слышал, как он рыскал по саду, как распахнул дверь дома.