Властелин дождя
Шрифт:
Гости и зрители расселись на склоне холма. Кто-то громко требовал, чтобы буфетчик принес вина и мяса.
— Потерпите малость, попляшут русалки, заморочат парню голову, получит девица мужа — и вы получите все, что душеньке угодно.
Несколько мужиков — своих ли, чужих, неведомо — успели изрядно выпить и, сидя за столом закусочной, горланили песни, то и дело принимаясь ссориться.
— Знал бы он еще кое-что, кума бы перед ним на коленках ползала…
— Помолчи! — закричали все разом. — Девки идут!
Тихо-тихо, будто по команде, из толпы выступили вперед несколько парней и остановились.
— Ах, касаточки мои! — завел было гармонист, растянув мехи, но Сава тычком в бок заставил и его примолкнуть.
Девушки
Плачь, кукушка, милая кукушка, Нас покинет добрая подружка.
Флоря Пелин стоял позади всех — взгромоздившись на здоровенный чурбак и приставив к глазам козырьком руку, он наблюдал за происходящим, но солнце било ему прямо в глаза, и Флоря был недоволен.
— Слышь, — обратился он к мужику справа, — не выгорит мое дело — напьюсь! Вот те крест!
— Какое дело-то?
— Любопытен больно. Тебе какая нужда? Ишь с расспросами пристал, — сердито заворчал старик. — А ну, вали отсюдова!
Стоя в толпе парней, Сава беспокойно переминался с ноги на ногу. Вдруг ему показалось, что Танцы среди девушек нет, он растревожился, в такое отчаяние впал, что даже спросить у Вили, зачем тот его обманывал, не мог. И тут увидел свою Танцу. Она шла первая — маленькая, стыдливая, робко сторонясь устремленных на нее взглядов. Матери небось боится, подумал Сава. А чего ей теперь бояться, коли я здесь? Ежели чего, враз добегу.
Девушки были уже совсем рядом. Сава услышал, как кто-то не то с удивлением, не то огорченно произнес имя Танцы; но какое ему было до всех дело — его Танца бегом бежала к нему, и вот он уже держит ее в своих объятиях. Все произошло в один миг.
— Целуй же ее! — крикнул гармонист. — Смелей!
Вокруг толпился народ, поздравлял, желал счастья.
Флоря слез с чурбака и заторопился к сыну, но дорогу ему загородила Бурка с Жаном Кавалеру.
— Флоря! — кинулась она старику на шею. — Скажи! Скажи им, что не отдаю я Танцу! А то нашей свадьбе не бывать! Что ж это они такое наделали? А?
— Кума! — спокойно произнес старик. — А кума! — повторил он. — Сава-то, видно, прав: брехал народ, будто я женюсь, это не я, это он женится. Ну, слава богу, что время нашел, а то все недосуг да недосуг — свековала бы твоя Танца в девках. Теперь уж ты не скажешь, будто сдурел я на старости лет? Не похоже, правда?
— Тьфу на тебя! 4- сказала в сердцах Бурка. — Развалина негодная! Черт тебя унеси!
— Ты с чертями полегче, — предупредил старик. — А то не ровен час тебя и того… С чертями шутки плохи… Вот привалит зятю счастье… без тещи останется… А ты чего скалишься? — накинулся он на Кавалеру.
— Помстилось тебе, дядюшка Флоря.
— Помстилось — дело другое. Помнишь отца твоего любимую песню?
— Как не помнить.
— Вот и запевай! — скомандовал старик. — Направление на бочку — и шагом арш! Мы с тобой одного поля ягоды — что по честности, что по глупости!..
Жан Кавалеру поднес руку к козырьку кепки и, чеканя шаг, запел:
Эй, вали на Пьятра-Край, Я отправил немца в рай! Но домой я в свой черед Прибыл ножками вперед…
Солнце поднималось, близился полдень. 1960
Крик
Шел девятый час вечера, близилась новогодняя ночь. Ене Леля, гибкий и стройный парень, весело расхаживал вокруг своей хаты и втыкал в распахнутые ставни мохнатые еловые ветки. Из окон сквозь неплотно задернутые занавески пробивался свет, ложась яркими оранжевыми пятнами на разбегающуюся поземку. Потихоньку задувал кривец. Вдруг откуда ни возьмись вынырнула вьюга и с разбойничьим посвистом разбила вдребезги до звона выстуженную недельным морозом тишину. Ветер набрался силы — загудел на разные
голоса, завыл. Вздрогнула, застонала в саду старая липа, громыхнула железом кровля, затопотали в хлеву перепуганные овцы. Ветер подхватил снежный сугроб и поволок его вдоль улицы. Но вся эта нежданная снежная кутерьма ничуть не помешала предпраздничной кутерьме в домах, что выстроились рядком вдоль берега, в них по-прежнему горел яркий свет и хлопотали хозяйки, готовясь как можно лучше и торжественней встретить Новый год.Год кончается, красота! — с радостным возбуждением думал Ене Леля. Гульнем на славу! На саночках прокатимся!
Последнюю еловую лапу он прицепил к козырьку крыльца и спрыгнул прямо в пухлый сугроб у стены. Напротив, через дорогу, возле памятника героям молоденькая девчонка набирала в кувшины воду из колодца, сверкая туго перетянутыми толстыми ляжками.
— Ну и бабенка! Здорова! — восхищенно протянул Ене Леля и пошел к калитке.
Ветер взметнул концы его шарфа и швырнул парню в затылок пригоршню сухого колючего снега, а заодно выхватил рукавицу у появившегося на углу улицы папы Леона.
— Ах ты, сукин кот! — выругался старик, едва устояв на ногах.
Он был уже сильно навеселе и, пыхтя и покряхтывая, беседовал сам с собой, размахивая руками, как ветряная мельница.
— Дуешь, чтоб тебе пусто было! — проворчал он и презрительно плюнул. — Ничтожество ты этакое! А ты чего? — вскинулся он, шагая по мосткам к своей калитке и обращаясь к Ене Леле: — В начальство вышел, так и над собой держи власть! — Тут старик поднял руку и обозвал всепрощающего Христа отсталым реакционером. — Не желаешь?! А я вот перед лицом своего собственного дома возьму да и скажу напрямик: пиковой даме — смерть! Знай, не баба она вовсе! Каша у ней в подоле, младенец на столе. А ты поберегись, сейчас всякая нечисть бродит, я и сам могу вурдалаком стать, перегрызу поросеночку горло и всю кровь выпью…
— Совсем рехнулся, черт чудной! — в сердцах проговорил Ене Леля и, громыхая по деревянному настилу сапогами, пошел к себе в дом.
На улице он сильно озяб и теперь, осушив кружечку вина, завалился, не раздеваясь, на кровать и стал музыку по радио слушать. В тепле отошел, разомлел. В воздухе тонкой паутинкой плавал тревожный запах елки, будоражил и бередил душу, словно опутывал ее потихоньку, сливался с ней, смешивался…
Тишина. Только вьюга скребла когтями по деревянным ставням. Петли поскрипывали. Приемник уставился на стенку зеленым глазом, и под его пристальным колдовским взором ожила на коврике хризантема. Она клонила тяжелую растрепанную головку — вот-вот угодит прямо в раскрытую пасть мешка с орехами, что привалился плечом к стенке и замер. Плавно текла, разливалась песня, а Ене Леля пересчитывал в саду упавшие наземь переспелые абрикосы. Раз, два, три! — считал он. Три абрикоса, капля цуйки. Музыка ему помогает: раз, два, три — ягодки на шиповнике, сыта ласточка. Раз, два, три — отхлестал по щекам папа Леон Иона Лалаю Гогодитэ…
Пронзительный, душераздирающий, словно бы нечеловеческий вопль ужаса заполонил комнату. Рот у Ене Лели приоткрылся, брови поползли вверх. Он хотел вскочить с кровати, но размаривающее тепло, выпитая кружка вина, пригревшийся у плеча котенок не отпустили его, и он остался лежать как лежал. Ну и вьюга! Ну и воет! — утешал он себя. Взбил подушку повыше и закурил, огненная точка впотьмах росла, дрожала, ширилась, становясь похожей на желтую дыню, нет-нет, на луну, пожалуй… Ишь, хмыкнул Ене Леля, луна-то у меня в хате схоронилась, кого ж нынче ночью девки будут в зеркало ловить? Он взял луну, повесил на гвоздик. Нет, не пристало ей на гвоздике висеть. Положил на стол, хотел заманить в стакан, да передумал. Поместил на вешалке, пусть посеребрит ее, показал петуху, вышитому на полотенце, покачал на сабле, что висела на ковре, и наконец оставил меж двух мохнатых еловых лап — тут тебе и место, сияй на здоровье!..