Vita Nostra
Шрифт:
В середине июля, в годовщину знакомства с Фаритом Коженниковым, Сашка сидела на ветке большого дерева — вишни. Ее летняя практика заключалась в том, чтобы, поднимаясь по лестнице в развилку ветвей, находить среди света и тени красные ягоды, брать в ладонь и осторожно срывать. И класть потом в корзинку на шее.
Сад был огромный. Ветки вишен переплетались; ягоды висели гроздьями, их можно было рвать, даже стоя на земле, но подлинное великолепие начиналось наверху, в кроне.
Сашка наглоталась вишен до оскомины. Ее белая футболка перепачкалась вишневым
Стоял один летний день — один, очень теплый и светлый, и листва вокруг Сашки защищала ее от палящего солнца. Утром первокурсников — нет, теперь уже второкурсников — привезли на грузовике. Днем им дадут пообедать. Но время тянется, лаковые вишни отражают солнце — и Сашкино лицо. Обеда нет, а день уже следующий. И вот уже прошла неделя, хотя тянется все тот же день. Время похоже на бантик.
Потом погода испортилась. Наползли тучи, предвещая грозу. Сашка раздвинула ветки над головой и смотрела на небо, будто желая запомнить его навсегда: край тучи, навалившийся на солнце, и получившийся в результате цвет ртути. Рыжеватую, как у медузы, кайму тяжелого облака. Плоский небесный смерч, как отпечаток большого пальца. Это гроза, подумала Сашка, будет большой дождь, мне надо под навес…
Она все еще думала о том, что видит. Но возникло беспокойство: она, кажется, заглядывала в будущее. Предугадывала то, что случится через несколько минут.
— Будет дождь, — сказала она вслух.
Никто не ответил. Сад был слишком большой. Практиканты давно потеряли друг друга из виду.
Сашка спустилась с дерева. Осторожно пересыпала вишню из корзинки в ящик. На всякий случай прикрыла ягоды куском полиэтилена, валявшимся тут же, в траве.
Потом легла на спину и стала смотреть вверх. По всему саду стояла тишина, как на занятиях у Портнова; листья замерли. Сашка глядела перед собой.
Был тонкий слой нагретого воздуха вокруг ее лица. Выше был другой слой, в котором вертелись мухи. Еще выше — густая крона вишни; Сашке она показалась прозрачной. Дальше — застывшие громады воздуха, выше — толстый слой облаков. Выше, еще выше, стратосфера…
Облака завернулись воронкой, и одновременно Сашка упала в небо. Ей уже случалось этого бояться. В детстве, на пригородной базе отдыха, на лугу, она вот так же лежала и смотрела в небо, и боялась в него вывалиться.
Теперь это произошло.
Ветер сорвал полиэтилен с ящика, и вишни глянули изнутри множеством темных глаз. Сашка увидела себя с их точки зрения; картинка то дробилась, то вдруг собиралась воедино, и тогда возникал стереоэффект.
Ее подхватило, как воздушный змей, и потянуло вверх, причем тело, брошенное на траве, оставалось неподвижным. Нить, соединяющая ее с этим якорем, помогала летать и не давала улететь далеко. Она почувствовала деревья, как свои руки, а траву —
как свои волосы. Ударила молния, полетели оборванные листья, и Сашка засмеялась от счастья.Она ощутила себя словом, которое сказал солнечный свет. Она высмеяла страх смерти. Она поняла, зачем родилась и что именно ей следует сделать в жизни. Все это случилось, когда молния еще была на небе — белый зигзаг.
А потом хлынул дождь, и она пришла в себя — мокрая насквозь, с прилипшей к телу футболке, из-под которой кокетливо и жалко просвечивал кружевной лифчик.
— Здравствуйте, второкурсники.
Занятия по специальности проходили все в той же первой аудитории. Группа «А» второго курса сидела за столами, похожими на школьные парты.
Сашка оглядывалась вокруг, удивленно отмечая давно знакомые, но напрочь забытые подробности. Вот коричневая доска, как в школе. Вот щербинка на крашеной стене. Вот люди, которые были с ней рядом почти все лето; в какой-то момент они перестали что-либо значить, сделались прозрачными, как мыльные пузыри. Но теперь начался второй курс — и все приобретает новое значение.
Сама Сашка изменилась. Ее будто разобрали на части — а потом сложили снова, так что с первого взгляда кажется, будто все осталось по-прежнему. Даже ей самой иногда — вот сейчас, например — казалось, что она совершенно такая же, как прошлой осенью, когда они в актовом зале слушали «Gaudeamus».
Портнов развернул тоненький журнал в бумажной обложке.
— Гольдман Юлия.
— Есть, — Юлька сидела, скособочившись, и водила в тетрадке ручкой. Голова ее время от времени подергивалась.
— Бочкова Анна.
— Есть, — Аня то и дело моргала, слишком часто и нервно.
— Бирюков Дмитрий.
— Есть, — Дима прикрывал лицо рукой, как будто его слепило солнце.
— Ковтун Игорь.
— Есть.
— Коженников Константин.
— Здесь, — Костя поднял голову. Его волосы выгорели на солнце и топорщились, как солома. Он сидел рядом с Женей Топорко, но не бок о бок — между ними был пустой стул.
— Коротков Андрей.
— Есть, — летом Андрей зачем-то побрился наголо и был похож на очень свежего, загорелого призывника.
— Решили сэкономить на расческах? — Портнов прищурился. — Славно, славно, вам идет… Мясковский Денис.
— Здесь!
Совершенно ясно было, что группа полностью в сборе, но перекличка продолжалась, торжественная, как ритуал. Сашка глубоко дышала. Сам запах института, свежей краски, известки, пыли, липовых листьев за окном напоминал ей и подчеркивал: она жива, ее жизнь насыщена и ярка, все вернулось на круги своя: сентябрь, учеба, первая аудитория, солнечный свет.
— Павленко Елизавета.
— Я, — сказала Лиза.
На ней были широченные джинсы со спущенными вдоль штанин декоративными лямками. Странным образом эти мешковатые штаны только подчеркивали Лизину худобу и хрупкость; она загорела, и оттого ее светлые волосы казались еще белее.
— Самохина Александра.
— Я.
Портнов смерил ее взглядом, но ничего не сказал.
— Топорко Евгения.
— Есть!
— Вижу, вы славно отдохнули, — Портнов прищурился. — Выглядите, как после дорогого курорта.