Чтение онлайн

Его слова, произнесенные так тихо, так близко, пронзили Вику насквозь. Это было не просто похвала, это было признание, интимное, чувственное, от которого по всему ее телу пробежала волна мурашек, и внизу живота вспыхнул огонь. Рука деда Матвея продолжала нежно поглаживать ее ягодицу, затем медленно скользнула по изгибу бедра, поднимаясь вверх, к талии. Каждое прикосновение было долгим, обволакивающим, словно он изучал ее тело, запоминая каждую линию, каждый сантиметр.

Вся ее внутренняя борьба мгновенно утихла, уступая место волне чистого, неприкрытого ощущения. Стыд и смущение смешались с новым, мощным чувством – чувством желанности, чувством, что ее тело, ее красота, были замечены, оценены, и это было одновременно пугающе и невероятно притягательно. Она закрыла глаза еще крепче, позволяя себе раствориться в этом жаре, в этих прикосновениях, в его словах.

Рука

деда Матвея, грубоватая, но удивительно нежная в своих движениях, продолжала блуждать по ее бедру, затем поднялась выше, к изгибу талии. Он ласкал ее кожу, его пальцы слегка надавливали, словно исследуя каждый сантиметр ее молодого тела. Жар в парилке казался теперь ничтожным по сравнению с внутренним огнем, что разгорался в Вике. Ее дыхание стало прерывистым, а из груди вырвался тихий, невольный стон, едва слышный в этом плотном воздухе.

Его пальцы, словно ведомые невидимой силой, медленно скользнули еще ниже, к самому лону Вики. Она почувствовала, как один из них, теплый и влажный, осторожно коснулся ее чувствительной плоти, а затем, с легким, почти не слышным давлением, проник внутрь.

Вика резко выдохнула, из ее груди вырвался сдавленный стон, который она не смогла удержать. Тело ее, словно пораженное электрическим разрядом, мгновенно напряглось, а затем начало извиваться на полке, пытаясь то отстраниться, то, наоборот, прижаться к источнику этих невыносимых, но таких сладостных ощущений.

Глаза ее оставались закрытыми, но под веками плясали яркие искры. Жар внизу живота усилился, переходя в приятное, нарастающее жжение. Каждый нерв, каждая клеточка ее существа отзывались на это вторжение, на эту ласку, которую она не могла ни принять, ни полностью отвергнуть. Из ее горла вырывались короткие, прерывистые звуки, похожие на стоны, смешанные с тяжелым, отрывистым дыханием. Пальцы деда Матвея двигались внутри нее, медленно, ритмично, исследуя, пробуждая, разжигая пламя, которое уже не могло быть погашено. Она чувствовала, как влага собирается между ее бедер, как ее лоно сжимается вокруг его пальца, повинуясь древнему инстинкту.

Потерявшую форму простыню Вика больше не замечала. Она лежала на раскаленных досках полка, и весь мир сузился до горячего пара, запаха березы и влажного, липкого прикосновения его пальцев. Дыхание деда Матвея, тяжелое, учащенное, опаляло ее ухо, смешиваясь с ее собственными, сдавленными стонами. Каждый мускул ее тела напрягся, а затем расслабился, словно она была струной, на которой играл умелый музыкант.

Его рука, та, что совсем недавно держала тяпку и собирала грибы, теперь ласкала ее с удивительной нежностью и знанием. Пальцы, грубые и узловатые, были сейчас невероятно мягкими, они медленно скользили по ее внутренней стороне бедра, поднимаясь все выше, к самому источнику ее нарастающего волнения. Вика чувствовала, как ее лоно, распаренное и чувствительное, отзывается на каждое прикосновение. Внутри все сжималось и расширялось в такт этим ласкам, а из горла вырывались прерывистые, полузадушенные звуки, которые она не могла контролировать.

Глаза ее оставались крепко закрытыми, но под веками плясали яркие, огненные искры. Жар внизу живота усилился, переходя в нарастающее жжение, в густую, пульсирующую волну, что разливалась по всему ее существу. Каждый нерв, каждая клеточка ее существа отзывались на это вторжение, на эту ласку, которую она не могла ни принять, ни полностью отвергнуть. Из ее горла вырывались короткие, прерывистые стоны, смешанные с тяжелым, отрывистым дыханием, которые звучали почти как мольба.

Пальцы деда Матвея двигались внутри нее, медленно, ритмично, исследуя, пробуждая, разжигая пламя, которое уже не могло быть погашено. Она чувствовала, как влага собирается между ее бедер, как ее лоно сжимается вокруг его пальца, повинуясь древнему, необъяснимому инстинкту. Он не говорил ни слова, лишь его дыхание становилось глубже, а движения – увереннее, настойчивее. Его пальцы стали двигаться быстрее, ритмичнее, и Вика чувствовала, как весь мир вокруг нее сужается до этой единственной точки, до этого ощущения. Ее бедра начали невольно приподниматься, двигаясь навстречу его руке, ее тело стало податливым, гибким, полностью отдавшись во власть этих ощущений. Она чувствовала, как напряжение нарастает, как оно сгущается, грозя разорваться в любой момент, и этот страх смешивался с безудержным, нарастающим желанием.

Дед Матвей начал медленно подниматься на

полок. Вика почувствовала, как деревянные доски чуть прогибаются под его весом, издавая жалобный стон. Он перевалился через ее тело, его тяжесть навалилась на нее, обволакивая, прижимая к горячим доскам. Его грубые, мозолистые ладони опустились на ее талию, притягивая ее еще ближе. Она ощутила тепло его кожи, запах его тела, смешанный с запахом старого дерева и березы, и это было одновременно пугающе и необъяснимо притягательно. Его жесткое, напряженное тело накрыло ее, прижимая к полку, и Вика ощутила всем своим существом, что отступления нет.

Он не сказал ни слова, лишь его дыхание стало прерывистым и глубоким. Его бедра прижались к ее ягодицам, и Вика почувствовала, как между ними медленно, но неумолимо что-то движется, ищет путь, влажное и горячее. Затем, с легким толчком, ощутимым глубоко внутри, он вошел в нее.

Из груди Вики вырвался резкий, сдавленный вскрик, почти стон, но он тут же растворился в горячем паре. Это было ощущением, которое она никогда прежде не испытывала – глубокое, полное, проникающее. Ее тело, словно разорванное и вновь собранное, мгновенно напряглось, а затем, повинуясь какой-то древней, инстинктивной силе, начало медленно расслабляться, подстраиваясь под это вторжение. Жар внутри нее вспыхнул с новой силой, смешиваясь с ощущением давления и растяжения. Она чувствовала, как его плоть наполняет ее, как он становится частью нее, и это было одновременно невероятно чуждо и до боли знакомо.

Дед Матвей застонал, глубоко, отрывисто, и его движения стали ритмичными, медленными, но настойчивыми. Вика, с закрытыми глазами, лишь цеплялась руками за его широкие плечи, ее пальцы впивались в его кожу. Каждый толчок отдавался в самых глубинах ее существа, вызывая волны ощущений, которые она не могла классифицировать.

Смущение, страх, боль – все это смешивалось с какой-то дикой, животной радостью, с безудержным желанием отдаться, раствориться в этом жару, в этом движении. Из ее горла вырывались приглушенные, прерывистые стоны, ее бедра невольно поднимались навстречу его движениям, ее тело изгибалось, словно пытаясь принять его глубже, еще глубже. Вся она превратилась в сгусток нервов, в чистую, неразбавленную эмоцию, захваченную этим древним, первобытным актом. Пальцы деда Матвея впивались в ее талию, его дыхание было теперь частым и прерывистым, и каждый его толчок сотрясал ее до самых костей, погружая в бездну ощущений, где не было ни времени, ни пространства, только бесконечный, нарастающий ритм.

Пар в парилке сгущался, превращаясь в туман, сквозь который пробивались лишь смутные очертания. Она чувствовала, как ее мышцы сокращаются, как ее тело натягивается, словно струна, готовая порваться. Его движения становились быстрее, мощнее, и Вика, не в силах сопротивляться, отвечала ему, ее бедра поднимались все выше, ее стоны становились все громче, заглушая скрип полков и хриплое дыхание деда. Она растворялась в этом ритме, в этом жаре, в этом диком, первобытном танце, где исчезли все границы, все запреты, осталась только чистая, концентрированная плоть, желание и наслаждение. Мир вокруг нее исчез, осталась только эта парилка, он и она, наедине с их тайной.

Ритм его движений становился все более неистовым, мощным, заполняя собой все пространство, вытесняя все прочие звуки и мысли. Вика чувствовала, как напряжение в ней достигает своего пика, сгущается в одну невыносимую, сладкую точку. Ее тело, словно одержимое древним духом, больше не принадлежало ей. Она цеплялась за его плечи, ее ногти впивались в его кожу, оставляя красные следы, а из горла вырывался сдавленный, прерывистый стон, который никак не мог вырваться наружу полностью.

Ее бедра инстинктивно поднимались, прижимаясь к его телу, и она чувствовала, как внутри нее все сжимается, как нарастает волна, готовая обрушиться. Его жаркое дыхание опаляло ее шею, а каждый его толчок сотрясал ее до самых костей, погружая в бездну, где не было ни времени, ни пространства, только бесконечный, нарастающий ритм.

И вот, в один ослепительный, нестерпимый миг, она почувствовала, как эта волна, эта накопленная энергия, срывается с цепи. По ее телу пробежала мощная, судорожная дрожь, ее спина выгнулась дугой, словно ее пронзил электрический разряд, а из груди вырвался дикий, пронзительный вскрик, который тут же растворился в густом пару. Это был крик, полный боли и наслаждения, отчаяния и экстаза. Мышцы ее живота свело судорогой, влага хлынула, и все ее естество сжалось в блаженном, невероятном спазме. Она ощутила, как мир рассыпается на тысячи искр, а затем вновь собирается воедино, оставляя после себя опустошающее, но невероятно сладкое послевкусие. Вся она содрогалась, мелко дрожа, цепляясь за него, словно за якорь в бушующем море.