Викинги
Шрифт:
А ещё Медвежий был знаменит тем, что именно здесь мой отец однажды сразился с Оркнейским викингом, Сигвальди ярлом, и опрокинул его в жестоком бою. Как рассказывали, Сигвальди тоже любил здесь останавливаться и нещадно обирал рыбаков, так что эти люди с тех пор всегда были приветливы и с моим отцом, и со мной.
На острове стоял всего один двор. Назывался он Котаруд — Двор Бедняка, потому что жили тут и впрямь небогато. Хозяин принял нас и собрал угощение, хотя после зимы лишних припасов у него не осталось. В маленьком доме не хватило лавок, чтобы уложить всех гостей, и мы легли спать
Я проснулся, когда утреннее солнце только запрягало коней… Торгрим, лежавший рядом со мной, ворочался во сне и стонал. Я приподнялся на локте и внезапно ясно расслышал имя той, которую он звал к себе почти каждую ночь.
— Сольвейг, — шептал Торгрим. — Сольвейг… Навряд ли женщина по имени Сольвейг желала ему беды. Но в остальном это был нехороший, тягостный сон. Надо непременно помочь человеку, которому снится дурное. А то, как бы не налетела злая волшебница-мара да не затоптала спящего, насмерть.
Я тронул его за плечо:
— Торгрим, проснись…
Он вздрогнул и повернулся ко мне, открывая глаза, и мне показалось, что в первое мгновение он принял меня за кого-то. Но потом он вздохнул, нахмурился и провёл рукой по лицу.
Спать больше не хотелось, и мы принялись одеваться. Я сказал ему:
— Сегодня вечером будем дома. Торгрим помолчал, потом отозвался:
— Я хочу кое-что показать тебе, конунгов сын. Сходим на берег.
И добавил:
— Лучше будет, если ты возьмёшь свой топор.
Я вспомнил о медведе и подумал, что это был хороший совет.
Я шёл за ним и гадал, чем же это он собирался меня удивить. Я бывал здесь и знал остров вдоль и поперёк. А Торгрим вдобавок уверенно шагал к месту битвы отца, которое я знал лучше всего. Не думал же он в самом деле, что я был мало наслышан о подвигах отца и о том, как засыпали камнями погибшего Сигвальди ярла!
Торгрим остановился перед памятным камнем, поставленным над могилой ушедших в Вальхаллу в тот далёкий день. На камне багровели выбитые и окрашенные руны. Эту надпись я сумел бы прочесть и в ночной темноте, и даже не глядя. На камне было много имён. Они не побежали, когда Эгиль конунг сошёлся здесь с Сигвальди ярлом. Эгиль конунг велел поставить по ним этот камень, а Хёгни сын Хедина высек руны…
Торгрим долго разглядывал вырезанное на камне. Потом обернулся ко мне и сказал:
— Здесь многих недостаёт, Эйрик сын Эгиля.
Сперва я удивился, я же знал, что отец и молодой тогда Хёгни не могли забыть никого из своих. Потом я начал кое-что понимать. Я сказал:
— Каждую ночь ты зовёшь женщину по имени Сольвейг.
Торгрим кивнул.
— Я любил женщину по имени Сольвейг. Но она меня не любила. Она выбрала того, кто был достойней, — Сигвальди ярла.
Я стал ждать, что он скажет ещё, и он продолжал:
— Видишь тот валун, обросший лишайником? Я лежал возле него, когда мне собирались выпрямить рёбра, и это хотели сделать люди твоего отца. Но хуже было то, что в плен попала и Сольвейг. Я слышал, конунг сделал её своей рабыней, и она недолго у него прожила. Так что ты не зря принёс сюда свой
топор, Эйрик сын Эгиля сына Хаки. Ибо я поклялся отомстить твоему роду, и велика моя удача, что я сделаю это именно здесь.Я выслушал его и сказал:
— Не торопился же ты с местью, Торгрим-Боец.
Он огрызнулся:
— Где я был столько зим, судить не тебе. Но не моя вина, что твой отец умер дома и от болезни, а не от моей руки в поединке. Ты же, его сын, боишься меня, как боялся всё это время, пока я целовал Асгерд чуть не у тебя на глазах…
Сказав так, он вытащил топор, он как будто ждал чего-то, и я вдруг понял — он не столько оскорблял меня, сколько вызывал своё боевое безумие… которое превратило бы его в зверя, как тогда, в корабельном сарае… помогло бы ему сражаться со мной и не вспоминать ни о чём.
Но бешенство берсерка, столько раз просыпавшееся без спросу, в этот единственный раз никак не желало явиться на его зов…
Он сам почувствовал это и угрюмо проговорил:
— Я не забыл, как ты спас меня из полыньи, конунгов сын. Я тогда загадал: вытащишь, значит, вытащишь и свою смерть. А если нет, значит, Один тебя бережёт для других дел и моя месть ему не нужна. И ты знай — если бы это я стоял там на льду, а тонул ты, я не дал бы тебе руки.
Я сказал:
— До сих пор ты говорил правду, Торгрим-Боец. А теперь ты лжёшь.
Что толку рассказывать, как мы сошлись, и я бился с ним над костями людей, павших здесь, когда я ещё не был зачат…
Секира бьёт наподобие молнии Тора: второй удар редко бывает нужен. Мы с ним долго не могли коснуться один другого и только кружились, тяжело дыша. Железо со свистом рассекало воздух, но всякий раз натыкалось на другое железо и, лязгая, отскакивало прочь.
И мы молчали, потому что всё было уже сказано.
Это тянулось долго, но потом я поскользнулся на камне и едва не упал. И тотчас разжал пальцы, выронив топор, потому что Торгрим ударил меня в плечо.
— Так! — усмехнулся он, когда я подхватил секиру левой рукой. — У меня тоже была сломана правая рука. Но я выжил, а ты умрёшь здесь, конунгов сын.
Вот для чего он называл меня конунговым сыном. Я заткнул бесполезную руку за ремень и ответил:
— Может, так оно и случится, хотя и сдаётся мне, рано ты торжествуешь, Торгрим-Боец. И вот что я ещё тебе скажу, чтобы ты радовался поменьше. Мою мать тоже зовут Сольвейг, и я родился сыном пленницы, но отец женился на ней и ввёл меня в род. И я помню, как она ждала его из походов! Ты потому и узнал меня тогда, я ведь похож на неё, а не на отца. И когда я ей расскажу, как расправился с тобой здесь, она, я думаю, не сразу припомнит, кто ты такой… и кто такой твой Сигвальди ярл!
Я сказал это и прыгнул вперёд, ибо сил у меня оставалось как раз на один удар, и следовало его нанести. И я достал его топором, потому что мои слова оглушили его и он промедлил оборониться. Но я не смог разглядеть, сильно ли мне повезло. Торгрим вдруг крикнул мне:
— Сзади!.. Берегись!..
Я хотел оглянуться, но не успел. Камни у меня за спиной хрустнули под тяжестью зверя. Я ощутил смрадное дыхание на своей щеке. И одновременно — страшный удар в спину, швырнувший меня на камни, лицом вниз.