Вихри перемен
Шрифт:
Никого не обидел. Учел даже то, что существует примета – на поминках, какой бы ни был уважаемый гость, а если у него еще живой отец, ему лучше голову не подавать.
Так что здесь все в порядке. И песня акына Ержана в память об отце была очень уместна, светла и печальна…
«Но что же меня все-таки беспокоит?»
Он уже почти засыпает в самолете, когда вдруг прозревает: «Я просто в один день постарел душою. Раньше, когда был жив отец, было ощущение, что ты находишься где-то посередине жизни. Отец – впереди. Братья – позади. А теперь я впереди, я самый старший мужчина в семье. И один на один со всеми ветрами и невзгодами. Изменился
Но это так.
Господи, как быстро проходит жизнь! Ведь все было, как будто вчера! А нам уже за тридцать».
Глава из книги «Волчьи песни», которая продолжает роман-эпопею А. Лапина «Русский крест»
По одному, короткими перебежками они движутся вдоль паркового забора. И накапливаются перед «горбатым мостом», у памятника восстанию 1905 года. Отсюда, вблизи, мостик выглядит как-то странно и дико. Речку, над которой он когда-то располагался, давным-давно пустили по какому-то совсем другому руслу. А сам мостик оставили как достопримечательность. Так что старинные чугунные фонари, цепи и черная как бы чешуйчатая брусчатка над асфальтом составляют полный контраст с окружающим миром.
Впрочем, спецназовцы в бронежилетах, сферических касках, наколенниках и прочей амуниции, похожие на средневековых ландскнехтов, тоже не слишком вписываются в окружающий ландшафт.
«Ну да ладно!» – думает Казаков, разглядывая их штурмовую группу и ожидая обещанного прекращения огня.
Через несколько минут шквал огня по горящему зданию, похожему на разбитое осиное гнездо с выбитыми окнами-сотами, прекращается. Кто-то трогает Анатолия сзади за плечо и произносит просто:
– Ну, теперь пошли!
И перебежками, стараясь не попасть под выстрел, они движутся к ближайшему к «горбатому мосту» крайнему подъезду.
Вместе с первой группой бегут и гражданские. Какой-то парень в модной светло-коричневой тужурке и длинный здоровый мужик в плаще. Похоже, это люди из федеральной охраны.
Вбегают в пустой подъезд. Видно, защитники парламента после той «санобработки» танками и крупнокалиберными пулеметами ушли от греха подальше внутрь здания. Кто-то кричит оставшимся у мостика:
– Тут никого нет!
Через пространство тянутся и остальные.
А «передовики» движутся дальше.
На первом этаже стоит невыносимая вонь.
«Смесь сортира с лазаретом! – замечает про себя капитан. – Видно, правду говорят, что тут отключили канализацию, воду и свет. А мусора сколько! Кругом какие-то бинты, вата, жратва, коробки, матрасы, пачки от сигарет… Одно слово – помойка…»
Они осматриваются. И снова вперед.
Следующий этаж. Тоже никого. Но вдруг кто-то из-под лестницы вдоль по коридору хлестнул очередью из автомата. Пули проходят мимо. Впиваются в стену. Анатолий машинально, автоматически стреляет вперед и рывком проскакивает опасное место. Но преследовать стрелявшего и убежавшего им ни к чему.
Теперь они двигаются осторожно, потихоньку, оглядываясь по сторонам и выверяя каждый шаг.
На третьем неожиданность. Кто-то с улицы лупит по стеклам из крупнокалиберного пулемета. Пули вгрызаются в стенку коридора, поднимая цементную пыль и куски обоев. Они падают на
пол. Отползают, хватая воздух раскрытыми ртами.Наконец, из-под подоконника, полковник Чуганов связывается по рации со штабом, теми, кто остался внизу на улице:
– Мать вашу, кто стреляет? Мы на этаже!
– Да это, похоже, новенькие подъехали! – оправдывается штаб. – Сейчас угомоним.
Через несколько минут стрельба прекращается.
«Ну, слава богу! – думает капитан, отряхивая цементно-известковую пыль с амуниции. – Стихло! Кажется, стихло. Очень трудно остановить людей, которые уже привыкли азартно палить во все, что движется. Может, завтра они и пожалеют о том, что делали. Но сегодня…»
По коридору пятого, штабного этажа они скользят беззвучно, подобно теням. Наконец, натыкаются на наглухо закрытую дверь. Прислушиваются. Подходят еще несколько бойцов.
– Кажется, там люди! – замечает кто-то.
Их учили: при штурме здания надо сначала бросить в помещение гранату, а уже потом врываться внутрь. Молодой боец поднимает забрало каски и говорит:
– Я счас рвану дверь. И брошу туда гранату!
Но у Казакова вспыхивает шальная мыль: «Ни в коем случае! А если там сидят машинистки, секретари, стенографистки, уборщицы. Да кто угодно!»
– Стой! – И он хватает за руку бойца, уже готового выдернуть чеку
– Ты что, с ума сошел?
Подходит начальник охраны президента, а с ним тот самый, одетый в гражданскую куртку, парень. Зычно кричат.
– Кто внутри?
Оттуда слышен дрожащий от волнения голос:
– Мы депутаты Верховного Совета. С нами женщины и сотрудники!
– Выходите! Мы ничего вам не сделаем!
За дверью тишина. Затем какой-то говор.
Она, то есть дверь, приоткрывается. Оттуда выглядывает чья-то испуганная, озирающаяся физиономия. Человек оглядывается. И дверь распахивается полностью.
Казаков заглядывает внутрь помещения. Там темно и тихо. Окна зашторены для светомаскировки.
Спецназовцы подтягиваются к двери и словно бы образуют своеобразный контрольно-пропускной пункт. Ждут наготове.
Через минуту выходит первый человек. Да не кто-нибудь, а знакомый всем по телевизору, известный коммунист Иван Полозков.
Но им некогда разглядывать знатного коммуниста. Надо быстро прохлопать его по карманам. Проверить документы. И отвести в сторону.
Коржаков лично проверяет удостоверения, отбирает их и бросает в спортивную сумку.
Здание парламента огромно. И у каждого входа идет свой спектакль. Своя постановка. Своя драма. Ближе к вечеру, когда погас пожар и закончилась стрельба, начался последний акт.
Со стороны парадного подъезда собралась гигантская толпа, условно говоря, сторонников президента. Разномастный, пестрый народ глухо гудит и жаждет расправы. И соответственно реагирует на все происходящее по принципу детской игры. Помните: море волнуется – раз! Море волнуется – два! Но это внизу. На улице.
Внутри здания, в парадном подъезде, собираются депутаты, помощники, защитники. Они капитулировали. И теперь ждут своей участи.
Между двумя этими стихиями на самом верху лестницы стоит безымянный младший сержант милиции. Без бронежилета, в камуфлированном ватнике и с планшеткой на боку. Сержант – совсем молодой парень. У него круглое, доброе, усатое лицо. Но сейчас он – единственная власть на этом пространстве нейтральной полосы. И толпа беспрекословно слушает его. Пока!