Ветер перемен
Шрифт:
Лошадь споткнулась, но тут же выправилась. Оглобли хлопнули ее по ребрам, ее бока покрывали гноящиеся язвы, кровоточащие раны, натертые упряжью или нанесенные кнутом, но у Юджинии не было никакой жалости к лошади. Она хлестала ее вожжами и грубо ругалась, как перед этим возница. А ее дети? Они спят? Плачут? Прижались головками друг к другу под плащом? Да живы ли они?
Юджиния с детьми подъезжают все ближе и ближе, воздух становится свежее, расступаются горящие дома. Замелькали поля, потом леса. Они въехали в лес, прохладный и влажный, пахнущий сосновой корой, безопасностью и безмерным покоем, и Юджиния подумала: «О, скоро мы будем там».
Внезапно с деревьев посыпались люди, они полились с сучковатых ветвей, как гадкая рвота, как
Повозку подожгли. Языки пламени лизнули сиденье возницы, потом пол, потом, задержавшись, как бы раздумывая, с чего начать в первую очередь, они испробовали, старое ли это дерево, вкусное ли, и проревели решение. Скоро огонь поглотил перевернутую повозку целиком, а потом одним прыжком перекинулся на лежащую на спине лошадь. Первой загорелась шерсть у копыт, а потом сами копыта. На фоне черных небес они вспыхнули, как факелы чистого огня.
Юджиния проснулась, посмотрела на свою каюту, на занавески, мешавшие раннему свету проникнуть в нее, и на белые обводы, которыми солнце окружило каждую из них. Солнце хотело попасть в комнату, оно не собиралось позволить чему-то несущественному, вроде куска материи, остановить его. Она понаблюдала за этой маленькой войной – утро и практичность против ленивой податливости темной комнаты – и решительно опустила ноги на пол.
Шелковые нити кашмирского ковра приятно холодили ноги, она поиграла с ними пальцами ног, потом встала. Если не хочется думать, двигайся вперед. Она подошла к туалетному столику, потом к умывальнику, открыла краны и стала смотреть, как по фарфору растекается прозрачная жидкость. Краны были сделаны в виде двух больших золотых лебедей, горячий и холодный вентили в виде двух маленьких; вода вытекала из-под лебединой семьи, отбрасывая отражение на их распростертые крылья.
Юджиния потрогала маленьких лебедей, потом больших. «Почему? – подумала она. – Почему сегодня? Семнадцатое августа… Сегодня исполняется десять лет Джинкс. Сегодня я задумывала праздник, торт, игры, подарки, карнавал, пантомиму. Откуда взялся этот страшный сон? Что он означает?»
Чума, бегство с детьми и лошадь, сгоревшая заживо…
Юджиния опустила голову, взялась руками за умывальник, посмотрела на воду, на ручные полотенца, на мыло в голубой с золотом мыльнице. Из глаз сами собой потекли слезы.
– Энсон, боюсь, это очень и очень срочно.
Карл стоял в темном холле на верхнем этаже Линден-Лоджа. Он терпеть не мог этого благоговейного ожидания, этих вытягивающих жилы ритуалов перед дверью Великого человека. Он даже не переносил запаха, который наполнял длинный коридор, узкий проход между самшитовыми панелями и сырыми известняковыми простенками, делавшими Лодж непонятной копией норманской, готической или мавританской цитадели. «Реши же ты наконец! – хотелось крикнуть Карлу через весь коридор. – Нельзя быть замком в Испании, если ты крепость на ирландском берегу».
– Отец ждет меня, – твердо повторил Карл и подумал, что ему обязательно нужно пробиться в кабинет. Мысль, что он силой ворвется в отцовский кабинет, доставила ему неожиданное, хотя и мимолетное удовольствие.
– Мистер Экстельм приказал, мастер Карл, чтобы его не беспокоили.
Энсон стоял непоколебимо. Он ни за что не отступится от своего хозяина. Он будет стоять насмерть. Ему уже приходилось отбивать атаки мастера Карла.
– Я это понял. – Карл старался не выходить из себя, он взвешивал слова, придавая каждому совершенно одинаковую интонацию.
– Однако эта информация имеет очень важное значение
для деловых интересов отца на Востоке. Исключительно важно, чтобы я повидался с ним немедленно. И попытайтесь, Энсон, – Карл напомнил дворецкому, чуть повысив голос и зашипев, как воздух, выходящий из клапана, – звать меня мистер Экстельм, а не мастер Карл. Или, возможно, вы не заметили, что я давно уже не ребенок.Карл шагнул мимо караульного, решив во что бы то ни стало пройти к черной двери. «Семнадцатое августа, – сердито подумал он, – «собачья пора» в пышной живописной Пенсильвании, этом изобильном, утопающем в зелени садов штате, который так превозносят его жители». Весь день и всю неделю собирался дождь, но грозы так и не было, трава пожухла и стала жесткой, листья платанов сморщились и стали походить на вощеную бумагу, и под беспощадным утренним солнцем, как смерть, затрещала «жаркая птичка», саранча. А в это время он, Карл, мозг и сила, стоящая за всей великой семьей, должен прохлаждаться у запертой отцовской двери. Тут у всякого лопнет терпение.
Карл посмотрел в конец темного холла. Его стены были уставлены бронзовыми и мраморными воинами, они стояли, замерев по стойке «смирно», по одному в каждой нише на одинаковых постаментах, вырисовываясь в каждом затененном месте: мечи, щиты, палицы, голые руки и обнаженные плечи отражали скудный свет прикрытых полупрозрачными абажурами светильников. Карл смотрел на эти фигуры, но не видел их. «Только бы пошел дождь. Как бы только снять эту жару, приведшую в оцепенение цветы, заставившую многие деревья сбросить листву, высушившую до черноты землю, губящую кукурузу, помидоры, георгины, лилии».
– Я настаиваю, чтобы вы открыли мне эту дверь, Энсон, и немедленно, – громко потребовал Карл. Уверенно, энергично, как ныряют в пруд. – Я ни за что не отвечаю, если не смогу сообщить это вовремя.
В честь особенного дня для Джинкс носовую палубу «Альседо» превратили в средневековый рынок в ярмарочный день. Повсюду развесили яркие флаги и ленты, невиданные щиты и гербы с изображением животных, которых природа никогда не сможет повторить. Там стоял праздничный стол, заполненный таким количеством еды, которую гости не смогли бы съесть и за неделю, под каждым флагом и лентой бренчали при каждом дуновении ветра или когда их задевали колокольчики и бубенчики, и каждый цвет в конце концов, казалось, приобретал свой собственный звук – высокий и звонкий – для желтого, неясный, смазанный – для голубого, зеленый был, как грохот цимбал, а оранжево-красный походил на звук гобоя на людной улице.
А еще были костюмы! По требованию Джинкс все должны были прийти в маскарадных костюмах. Джинкс была королевой вод. На ней была мантия цвета лаванды, бледно-лиловая с крыльями, которые соорудили из марли, газа и проволоки мама вместе с Прю, в руках она держала скипетр, которым то и дело задевала нимб над головой. Мама с Лиззи были служанками королевы.
Поль намечался на роль пажа, но он отказался надеть полагающуюся ему пурпурную тунику и был только в шапочке из золотой бумаги, что, по мнению Джинкс (и вполне зрело для ее возраста), выглядело страшно глупо, поскольку не гармонировало с короткими штанишками и матросской блузой. Еще Поль размахивал огромным малиновым с серебряной рукояткой мечом из картона.
Создателем меча был кузен Уитни, которому тем не менее не повезло с его собственным костюмом. Он решил выступить на празднике в роли берберской мартышки, что, как он полагал, было очень к месту, потому что они приближались к Гибралтару, но нос из папье-маше плохо просох, и когда Уитни стал снимать его, лопнул.
Чтобы восполнить «серьезную утрату обезьяньего носа», как выразился он, кузен Уитни издавал какие-то урчащие звуки и ковылял повсюду с опущенными до полу руками, стараясь, по крайней мере, вести себя, как обезьяна: тянул вкусные вещи со стола, залезал на стол – Джинкс была уверена, что если бы она попробовала вести себя подобным образом, ей бы не поздоровилось.