Чтение онлайн

Алене стало душно. Она уже ничего не видела, не понимала, что говорит Северцев, о чем воркует Глаша: уйти, уйти скорей!

— Девочки, а мы не опоздаем на репетицию? — вдруг сказала Агния.

Никакой репетиции и быть не могло — ребята рано утром с вещами уехали в совхоз. Но Алена с такой убежденностью поддержала Агнию, что Глаше осталось только подтвердить:

— Да. Пора.

Старик с внучкой и Северцев — он еще оставался — вышли с девушками на крыльцо. Женщина лет тридцати пяти поднималась на ступеньки. Переполненные базарные сумки оттягивали плечи, замученное лицо будто застыло в полусне. Алена сразу угадала в ней жену больного.

— Уходите? Жалко. — Женщина поставила сумки на крыльцо, вздохнула. — Невесело

у нас. Что сделаешь? Несчастье. Такой был человек, такой строитель! Сколько его домов в городе и в крае! Целые поселки на целине… Вот и этот дом выстроил. Квартиру такую хорошую дали. А сколько наград, премий! В газетах писали. И вот как… По несчастной случайности услышал, что у него в печени рак. Тут же работу бросил, как отрезал. А конца нет. Всех разогнал, и все стали виноваты. Кошку — и ту пинает. Ну что же теперь нам делать, если мы здоровые? Девятый месяц так. Сердце, говорят, крепкое.

Слезы в глазах женщины, слова, когда-то рожденные острой болью, много раз повторялись, поистерлись, потускнели. А ведь горе, подлинное, не отступившее, продолжало жить.

«Как страшно вот так затвердить роль, потерять свежесть и силу чувства!» — мелькнуло в голове Алены и сразу ушло.

Девушки прошли длинный квартал, завернули за угол.

— Возненавидеть жизнь потому, что сам умираешь, какой ужас! — сказала Агния.

— Он никогда не был человеком, — почти крикнула Алена. — Он строил для себя, для карьеры, для денег, для славы. Строитель! Нет, не человек!

— Да ты что?.. Умирает ведь…

— А хоть бы не родился!

— Он много выстроил, он много пользы…

— А вреда? Одна эта девочка, может, на всю жизнь… Он — сгусток зла…

— Ты сама жестокая. Он же дома строил…

— А людей уродовал. Какая злоба!

— Может, от болезни…

— Ты же слышала: только узнал — бросил работу. Другие, настоящие люди торопятся больше успеть до смерти. А этот… Ведь ходит же! А ненавидит с какой силой! Ее бы на доброе… Строитель! Опытный, знающий, учил бы молодых, помогал. Приходили бы к нему… Прекрасно же!

Даже во время концерта Алене то и дело мерещился налитый ненавистью взгляд. С Сашкой она спорила. Он сказал, как Глаша:

— Раз много выстроил — уже достаточно. Мы еще не в коммунизме.

— Какой может быть коммунизм с такими?

— Ленин говорил…

— Знаю. Через сорок лет нельзя терпеть шекспировских злодеев.

— А культ тщеславия? В том-то и беда, что всякая мелочь заражалась, делала себя «личностью», божком, хоть в масштабе своего учреждения, семьи. Думаешь, это раз-два — и уйдет? Надо с детства, с юности будить в человеке… Макаренко писал…

Конечно, с детства, с юности! И нельзя упустить Валерия.

На летучке он мерзко усмехнулся, и ей вдруг отчетливо, в подробностях представилось, как одиноко в отравляющей злобе умирает Валерий. Жалость к нему и к тому «шекспировскому злодею» обожгла нестерпимо:

— Дай мне, Глаша! Не улыбайся так, Валерий. И не злись, — как всегда, слова не приходили вовремя, Алена путалась. — Ты ведь хочешь? Ты хочешь с нами… сейчас и потом в театре. Не злись ты, не щурься так… Ты не привык. У тебя дома слишком богато. Но ты же хочешь… Ты не тренированный, как другие ребята. Важно, что ты хочешь. Он должен быть с нами. Я против.

— Вчера говорила одно и вдруг перековалась не в ту сторону! — возмутилась Глаша.

— Не перековалась, а думать надо. Штампы это: «разрушает коллектив», «недостоин звания». Легче всего. А что дальше? Вы думаете?

— Максимум эмоций и минимум логики, — снисходительно усмехнулся Саша.

Он, конечно, произнес сногсшибательную речь, с логикой и эмоцией, с умопомрачительными цитатами, разбил Алену в пух и вдребезги. Только Агния и Олег держали ее сторону. Даже Зинка-дура побоялась оказаться «непринципиальной» и голосовала за отправку домой Валерия. А

получилась ерунда, безобразие. Во-первых, потеряли спектакль. Любимый — «В добрый час!». Заменить было некем — в нем все до одного заняты. Срочно делали вторую концертную программу. Правда, большое отделение получилось целиком из монтажа сцен «Доброго часа», но все-таки репетировать пришлось много, даже ночами. Устали, переругались. А главное — потеряли Валерия. Сашка и Глаша и сейчас этого не понимают. А поди-ка отбей его теперь у родителей. Так они и отпустят занянченное чадо после этой истории. А ведь молодежный театр уже стал реальностью. И Валерий мог бы отлично работать.

— По части дисциплины не все товарищи были на высоте…

Алена чувствует, что, если Сашка сейчас скажет о ней плохо, ему дадут бой, как тогда в «Цветочном», Ой, только бы смолчал!

— …Но в общем после отъезда Валерия особенных бед не случалось, — сдержанно договаривает Саша. — Хотя не все шло гладко.

Может быть, особенных бед и не случалось: не срывались концерты, проходили успешно. Так же приветливо их встречали и взволнованно, дружески провожали. А они радовались росту поселков, цветению целины, великолепному урожаю и огорчались неполадками. А все-таки прошлая поездка была веселее, дружнее. Или дождливое лето портило всем настроение? Мокли, сохли, подъезжали к парому, к бурлящей мутной Катуни и слышали: «Не плавю-ут! Вода поднялась!» — и опять маялись на расквашенных дорогах, делали десятки лишних километров, пока добирались до другой переправы. Нервничали, опаздывали на выступления. И к концу поездки очень устали. Или ей, Алене, это казалось, потому что с Сашкой замучилась?

Не уберечься было от ссор. Дикий скандал из-за Северцева. А человеку надо выговориться — ушла жена, забрала дочку. «Не могу оторваться, не могу быть „приходящим папашей“ — каторга! Жизни нет. Люблю. Через все люблю». А Сашка не понимает. От Тимофея увез, чтоб не встретились… Но это все проходило, забывалось. А схватка в «Цветочном»…

Арсений Михайлович рассказывал им, что «Захарыча» — Фаину Захаровну Щурову — сняли с работы и она уехала в Красноярский край. Сняли ее будто бы за несвоевременный вывоз зерна, а фактически за горячность, за острый язык. Главный агроном «Цветочного», маленькая голубоглазая женщина, тоже ушла, не сработалась с новым директором, и вообще дела в совхозе идут неважно. И все-таки никто не ожидал того, что они увидели.

Центральная усадьба почти не изменилась. Всего только начатые в прошлом году жилые домики достроили. Давно вырытые ямы и фундаменты размывались дождями. Жили еще в вагончиках и в наспех сколоченных бараках. Над речкой все так же буйно росла трава, и к закладке плодового сада, видимо, не готовились. Столовая словно облиняла — ни свежих овощей, ни разнообразия блюд. Девушки-подавальщицы не стрекотали, хвастая достижениями и планами. Ругались комбайнеры: кто-то у кого-то свинтил новую деталь. Пьяный горланил, лежа под навесом на полевом стане…

— Этот новый директор — скукотища. Помесь жирафа с велосипедом, — мрачно рассуждал Женя. — Агроном похож на разжиревшего кота. Всё изгадили. Здесь же была настоящая «естественная атмосфера».

Зернохранилище, где в прошлом году так победно закончился их последний концерт, показалось сырым и хмурым. Репетиция пошла вяло, Сашка то и дело гремел:

— Стоп! Пищишь себе под нос, Зинаида! — Или: — Сначала. Барабаните текст. О чем думаете? Разболтались.

Агния, Алена и Джек сидели на бревнах у открытых ворот зернохранилища. Сперва Алена прислушивалась, не приближается ли ее выход, но Сашка без конца заставлял повторять, а ее, как никого, тревожил развал в «Цветочном». Она часто вспоминала Щурову: голос, звучавший как виолончель, слова: «Большая любовь всегда единственная», — лицо, смягченное светом «летучей мыши», едкую насмешку: «Вы разбираетесь в сельском хозяйстве, когда булку с ветчиной кушаете».