Весенняя почта
Шрифт:
Тогда придется и в реальности спастись. Утешает одно: сны — ее часть, а значит, ответ, найденный в них, есть в голове, осталось только вытащить.
От проклятия спасает поцелуй истинной любви — или необязательно поцелуй, шире: просто истинная любовь. «Любовь, что движет солнце и светила…» И что же всегда двигало ее солнце? Что же двигало ее саму, давало силы вставать с кровати, занимало мысли по пути на работу и заставляло мчаться домой по вечерам?..
«Ну какая же ты безголовая!»
Янина бросается к письменному столу, торопливо, со стуком, выдвигает ящики: не этот и почему-то не этот, а ведь казалось, что должен быть… Где же, где же… Наконец-то!
Когда пришел первый
Но выходило тускло и плоско, сколько ни удаляй написанное и ни начинай сначала. Ей, пишущей с детства, неплохо давались погони и драки, читатели хвалили напряжение, мол, ногти грызу на каждой главе, но мир и сны — они о другом: о янтарем застывшем времени; о тишине, в которой стук сердца различим не касанием, а на слух; о запахах соли, перца и ледяных трав, вползающих в комнату через занавешенное окно и дверные щели. Так Янина не могла: пробовала раз за разом, раз за разом же проваливались и в конце концов оставила это дело.
Теперь она неуверенно достает из ящика блокнот — большой, как альбом; затаив дыхание, открывает на середине… О, не угадала: здесь не тексты — рисунки.
Рисовать получалось лучше: статичные линии подходят снам больше динамичных букв. Вот бронзовый котелок, в котором чародей колдовал над кофе и сластями, вот кончик его косы… ой, нет, это ее коса, и в косу вплетен крошечный, но звонкий колокольчик, а вот распахнутая дверь, в нее заглядывают два человека в рогатых масках, у одного флейта, у другого маленький барабан — это местный праздник вроде колядок, и кто не против, чтобы к нему зашли, открывает дверь, а сам весь день варит какао с перцем, каждому гостю — по маленькой чашке, на два глотка…
Янина испуганно встряхивает головой: уселась на пол — и чуть не заснула, уткнувшись носом в блокнот! Критически оглядывает рисунки и признаёт: а ведь хорошие — сухие, как ветер, шершавые, как песок, и, как кожа, золотые, медные, бронзовые.
Хорошие, но недостаточно зыбкие. Вот если бы здесь и здесь растушевать края…
Позабытый азарт рождает дрожь в руках — или, может быть, свет, как во сне? Не позволяя себе задуматься ни на секунду, Янина тянется к цветным карандашам, лежащим в том же ящике, переворачивает страницу…
Чашки — зеленая с крокодилом, синяя с морскими волнами; из таких они с Агатой пили кофе в полуподвальной кофейне в центре города. Кухонный подоконник, из окна падает полоса света, четко виден узор линий на дереве. Набережная, спуск к воде, на нижней ступеньке — обточенные камешки и стеклянные осколки. Совсем забыла, что зарисовывать реальность нравилось ничуть не меньше снов! И тексты — она ведь писала не только о погонях, драках и смертях, но и, пускай в стол, о своей жизни: не автобиографию и не дневник, так, отрывки, в которых правильно подобранные слова превращали ночной поход до круглосуточного магазина в опасное путешествие сквозь вечную тьму.
…Как ее чародей превратил проклятие в тонкую золотую цепочку.
Янина закусывает губу. Любит ли она рисовать так же, как любила раньше? Любит ли писать?
…И ходить с Агатой в кофейни; и, забравшись на подоконник, наблюдать, как расцветает черемуха за окном; и долго-долго
спускаться к набережной по одной из главных улиц, слушая то музыку в наушниках, а то и просто город.Могут ли все эти глупые, но приятные мелочи сложиться в один большой смысл?
Кажется: каждая из них натягивает золотую цепочку проклятия, но почему же, почему она никак не порвется? Неужели просто вспомнить недостаточно?
Янина встает с пола, морщится, когда по затекшим ногам разбегаются мурашки, но медлить нельзя: любая лишняя секунда рождает парализующие сомнения, а она и так сомневается больше нужного. Прикрыть окно. Сложить в рюкзак блокнот, цветные карандаши и, поколебавшись, ручку. Переодеться в уличное — и тут-то кофта под пальто будет как нельзя кстати!
Она всегда мечтала выйти на рассвете в парк и в тишине (в которой стук сердца различим не касанием, а на слух), пока город спит, сделать пару зарисовок с натуры, или записать пару предложений, или хотя бы пару линий карандашом провести, или просто посидеть с открытым блокнотом на коленях, разглядывая бездумно мостики, уток на берегах реки, деревья над головой — и чувствуя такую любовь, что впору рваться сердцу.
И вот сейчас она — робкий, пугливый зверек — толкает дверь подъезда и спускается с крыльца. Если проклятие возьмет верх, если она уснет на скамейке и больше не проснется — что ж, значит, так тому и быть.
…Но по щеке мажет ветка черемухи с нежными листьями — и кажется: со звоном разлетается цепочка.
И как же, как же пахнет весной!
— Янор-ин! — выдыхает он, едва увидев ее в дверях. — Янор-ин!.. Ох, исчадие мое…
Он, конечно, замечает, что заклятия больше нет. Он, конечно, и не думает ревновать. Он ведь, в конце концов, неплохой человек.
— Янина, — строго поправляет она.
Город за спиной беснуется и пляшет под первым за долгие годы снегопадом.
Чародей с золотыми змеиными глазами долго смотрит на нее, точно не узнаёт. Он, кажется, все понимает. И вместо того, чтобы заключить ее в объятия, закружить, оторвав от земли, протягивает ей открытую ладонь.
Будь мне другом, незнакомка из далеких холодных земель, не говорит он — но она-то все-таки слышит.
Янина вкладывает холодную фарфоровую ладонь с золотыми прогалинами швов в его — горячую и бронзовую.
— Пойдем, — говорит она. — Покажу тебе снег.
Янина сидит на парапете набережной — каждый вечер после работы.
Волны с шорохом набегают на ступени и отступают. Дети вылавливают из воды обточенные осколки: «Смотри, оранжевый! А там вообще красный!» Бдительные утки подплывают к ним в ожидании хлеба или зерна, но у детей, кажется, карманы пусты, если осколков не считать.
Еще неделю назад Янина потянулась бы за блокнотом или хоть фото на память сделала, но сейчас только наблюдает. Думала: после с трудом, озарением нащупанного смысла будет панически писать и рисовать каждый день, через не хочу и не могу, лишь бы проклятие не вернулось. Но… ведь насилие еще никому не помогло? И потому иногда она просто ходит по городу, касается пальцами витражных узоров на остановках и шероховатых срезов на деревьях, вдыхает запахи воды, цветов, свежей краски на ажурных оградах; и смысла в этом не меньше — а может, и больше, чем в сидении взаперти, выдавливании из себя слов, вождении карандашом по бумаге.