Вероломство
Шрифт:
— Он не сказал, куда идет?
— Нет. За ним зашел приятель.
Слоан.
— Высокий, темноволосый, приятной наружности?
— О, нет. Волосы у него совсем белые, на лице большой шрам...
— Бог мой!
Ребекка побежала за ними.
Солнце, пробившись сквозь пелену облаков, сверкало на омытой дождем лужайке перед Массачусетским Государственным Домом. Томас сжимал в левой руке зонт, используя его как трость. Глядя на Жана-Поля, он не мог не отметить, что время и войны сделали свое дело — в этом потрепанном жизнью, старом, грубом человеке не осталось ничего от беззаботного, презиравшего опасность молодого гонщика, каким он был тридцать лет назад. Томасу нелегко было смотреть на
«Я хочу, чтобы он был счастлив, Томас, — говорила Гизела, — это все, чего я хочу».
Она так гордилась своим единственным сыном. И тем не менее она — Томас так и не мог понять, почему, — упорствовала в своем нежелании официально признать его своим сыном, объясняя это тем, что Жан-Поль предпочитает окутывать себя покровом тайны, делать вид, будто он появился ниоткуда, и давать возможность людям — особенно женщинам — строить догадки о своем происхождении. Это было частью его загадочного образа: то, что он — незаконнорожденный сын венгерской аристократки из числа перемещенных лиц. Это обстоятельство придавало романтическую окраску образу бесстрашного гонщика. И лишь только после того, как оба они исчезли, удалились — Гизела в могилу, а Жан-Поль в Сиди-бель-Аббес как беглец в Иностранный Легион, — только тогда Томас начал понимать, что Жан-Поль, видимо, защищал мать, а не иначе. Ибо если бы популярный молодой гонщик признался, что он сын Гизелы, то это привлекло бы к ее особе повышенный интерес, которого она не перенесла бы.
— Ты теперь совсем старик, — не без удовлетворения заметил Жан-Поль. — Небось, уже чуешь запах кладбищенской землицы?
— Не думаю, что я так стар, как ты, Жан-Поль. Жизнь у тебя была, по всей видимости, нелегкая. Мне жаль, — мягко добавил он. — Гизела этого не хотела.
— Мне не нужно твоей жалости, старик.
— Считай это замечанием по ходу, вовсе не жалостью. — Томас чувствовал усталость, поэтому тяжело опирался на старый, видавший виды зонтик. — Так она не собирается отдавать тебе камни?
Глаза Жана Поля — такие подозрительные, а некогда полные жажды жизни, огня доверия — сузились, пока он обдумывал вопрос Томаса.
— Я даже не виделся с ней.
— Я тебе не верю, Жан-Поль, — спокойно произнес Томас, адресовав ему слабую, полную сочувствия улыбку. — Ты никогда не умел лгать. Может быть, если бы ты признал это много-много лет назад, то избавил бы себя — и других — от ненужных мучений.
— А ты? Подумай, от скольких мучений избавился бы ты если бы бросился в Средиземное море вместо Гизелы!
Томас внимательно посмотрел на него.
— Ты прав.
Жан-Поль сжал кулаки.
— Мне нужны Камни Юпитера, так и знай старик. Больше мне ничего не нужно. Они принадлежали Гизеле, и я намерен получить их назад. Не пытайся мне препятствовать.
— Ты ее не одолеешь. И тебе первому это известно.
— Я не собираюсь одолевать ее.
— Играешь с огнем, Жан-Поль, — сказал Томас обманчиво мягким тоном. Он редко говорил так серьезно. — Ты играл с огнем тридцать лет назад и обжегся, и вот опять повторяешь ошибку. Господи, пора, наконец, забыть об этих камнях и жить так, словно их никогда не существовало.
Француз шумно вздохнул не спуская глаз с Томаса, и предпринял новый заход, изменив тактику:
— Абигейл сказала, что их у нее нет.
Томас пожал плечами:
— Возможно, она говорит правду.
— Нет, — тихо проговорил Жан-Поль. — Ей неведомо, что такое правда. Однако я пришел к тебе не за тем, чтобы
получить твое одобрение моих поступков. Я знаю, что Джед Слоан в Бостоне, и твоя внучка тоже. Скажи им, чтобы убирались с моей дороги. И ты убирайся. Дай сделать то, что я задумал.— Ах, Жан-Поль ... — вздохнул Томас, уступая. Он протянул руку своему более юному собеседнику, но Жерар отошел в сторону, словно убоявшись дружеского жеста. — Я совершил немало страшных ошибок. Я вел себя самонадеянно и глупо, но как и ты, я никогда не думал, что мои решения будут иметь столь негативные последствия. Жан-Поль, не повторяй моих промахов.
— Возвращайся к своим книгам, старик. Я все сказал.
— Если понадобится, я сумею тебя остановить, — негромко произнес Томас.
Француз расхохотался, и в наждачном, надтреснутом смехе послышалась не угроза, а, скорее годы страданий.
— Попробуйте, месье Блэкберн. Вперед.
Оставив Томаса на тротуаре перед Государственным Домом, Жан-Поль заковылял через Бикон-стрит в сторону Бостон-Коммон, где исчез в тени, поскольку облака опять скрыли солнце. Его маниакальный смех, казалось, все еще доносился из-за деревьев. На щеки и нос Томаса упали первые капли дождя. Он хотел было раскрыть зонтик, но почувствовал, что без опоры будет трудно: дрожали коленки. Дождь усиливался, а идти, не опираясь на зонт, он не мог. Взвесив ситуацию, Томас в конце концов зашагал к Государственному Дому, к той стене, на которой висел портрет Элизы Блэкберн работы Гилберта Стюарта. Взгляд ее был такой же, что и у Ребекки. Изучая лицо Элизы, Томас почувствовал, как утомились и начали слезиться глаза.
— Прости, Элиза, — хрипло проговорил он, — я превратил имя Блэкбернов в черт знает что.
Ему почудилось, что знаменитая прародительница улыбнулась ему и сказала: «Все к лучшему, сын мой». Но, он знал, что этого, конечно же, не может быть. Это были всего лишь слова какие ему хотелось бы услышать, хотя бы от кого-нибудь, но никто никогда не скажет их ему.
Дыхание у Жана-Поля совершенно сбилось, когда он наконец добрался до станции метро «Парк-стрит» на Тремонт, близ Бостон-Коммон. Он едва волочил ноги, запыхался, был недоволен собой. В бытность свою в Иностранном Легионе марш-бросок в десять миль он совершал без всякого труда, причем на хребте была поклажа в два пуда, а всякую свободную минуту, днем и ночью, он крепко выпивал, и несмотря на это, наутро мог разглядеть паука за полмили. Солдаты завидовали его необычайно острому зрению, благодаря которому он прослыл лучшим стрелком батальона. Даже после пятилетнего заточения в лагере для военнопленных, недоедания, авитаминоза, побоев, зрение у него осталось на зависть многим, хотя и не такое, как прежде.
— Привет. Вы — Жан-Поль Жерар, не так ли?
Он обернулся и увидел Ребекку Блэкберн. Она стояла рядом. В лице у нее не было ни кровинки.
— Я следила за вами, — сказала она. — Видела, как вы беседовали с дедушкой.
Жану-Полю вдруг захотелось прикоснуться к ней, но вовсе не для того, чтобы удовлетворить сексуальный или даже романтический позыв. Ему захотелось прикоснуться к ней как к той девушке, фотографии которой показывал ему Стивен Блэкберн жаркими, томительными ночами в Сайгоне. Жан-Поль не мог выдавить из себя ни слова.
— О чем вы говорили с дедом?
— О том, что с твоей стороны очень глупо выслеживать меня, — спокойно сказал Жан-Поль.
Ребекка холодно посмотрела на него, и щеки ее обрели живой оттенок.
— Глупо или нет — это мое, а не ваше, дело. Я читала о вас. Вы были в дельте Меконга с моим отцом в день, когда его убили.
Так она знает. Жан-Поль вдруг почувствовал тщету своих стремлений. Возможно, лучше было бы оставить тот стенд с «Успехом» без внимания и не выезжать из Гонолулу.