Вернись в завтра
Шрифт:
— Ну, че ж ты ее прохлопал? — возмутилась Тоня громко.
— Не моя вина в том…
— А кто помешал?
— Родитель ее не согласный был на меня. Заупрямился, как конь на дыбы встал и воспретил Настеньке видеться со мной. О замужестве за меня и думать не посмей. Обещался вожжами выпороть и следил за всяким дочкиным шагом, — сопнул Петрович.
— Ну, а ты чего молчал? Иль не мог потолковать с родителем? — не выдержала Тонька.
— Пытался.
— И что?
— Ен враз в крик и на меня с кулаками стал прыгать. Мол, куда ты, старая чума к моей дочке ластишься? Гля на себя! С твоим суконным рылом токмо ведмедиц сблазнять! Тибе даже деревенские старухи пужаются. Не моги порочить Настю, не подходи к ей, иначе ноги обломаю ненароком. Не мечтай, что в семью нашу вотрешься. Ты хто есть? Босяк и нищета! У тебя даже свово угла нет! Куда ты Настю поведешь? На чужой двор? Иль она худче всех, что старому, бездомному кобелю
— Во, козел гоноровый! Неужель ты ему не вломил за все? — спросила Тонька.
— Сдержался. Он все верно бренчал. Ить не имел я ни кола, ни двора, ни свово угла. Да и Настя много младше. Это уж как есть. А слово отца в той семье почиталось всего боле. Его не приступали. И понял я, не видать мне девки как своих ушей. Загоревал, затосковал до немочи. А тут аккурат гроза разразилась. Ударила молния в дом, где Настина семья жила. Все домашние на покосе были. Это далеко от Сосновки, верстах в трех, пока их пробегишь. А и не токмо та семья, все деревенские на луга повыходили с косами и граблями. Некому было спасать избу. Она лучиной сгорела в одночасье, вместе с курами и свиньями. Окромя людей лишь корова с телком живыми остались. А боле ничего. Вовсе нищими поделала их гроза. Ведь в чем были, в том осталися, — вздохнул дед тяжко и, откашлявшись, продолжил:
— Воротилась семья с покоса ужо к пепелищу, на ем и уголья остыли. Родитель как глянул, онемел с горя, паралич разбил мужука. Детва к мамке прилепилась, все в голос воют, не ведают, как дале жить. Самим головы прислонить некуда, скотину и ту негде привязать. Вот тут и объявился председатель сельсовета. К себе уговорил пойти. А сам вокруг Насти кружит. В глаза ей заглядывает. Той деваться некуда. Ради своих согласилася и пошла следом за тем плешатым ежиком. Он старей меня на пять лет был. Да дело не в годах. Мать дочку уломала:
— Соглашайся глупая, покуда берет. Не гляди, что старый. Ить не голь перекатная как вся деревня. Все ж и начальстве ходит, сам с себя культурный, грамотный, не сморкается в кулак, одет по-городскому, всегда чистый и дом свой имеет, самый большой в Сосновке. Заживем как люди у него под боком. А и отца пощади, подумай об нем…
— Так-то и уломала дочку вскорости.
Старик умолк на время, по щеке непрошенная слеза скатилась:
— Видел я как вошли они в дом Алексея Фомича.? Настенька земли под ногами не видела, шатало ее со; стороны в сторону. С одного горя в другое, как в петлю головой сунулась. Ничего не соображала, шла что во сне. Ради семьи на все пошла. Все деревенские ее жалели, а где другой выход? Так-то и стала в одночасье женой председателя сельсовета, — усмехнулся горько.
— Ну, зря не брехну, не забижал он Настю. Записался с ней честь по чести, но свадьбу не делал. Видать, постыдился, в таком возрасте в женихах сидеть. Ну да не в том суть. Навроде дружно оне дышали, а через год разделилися. Дали семье новый дом, какой я с деревенскими мужуками поставил. И все окромя Насти ушли в ево. Даже родителя знахарки на ноги поставили. Вот только хромать остался и заикался. Ну, а Настя, когда увидеться доводилось, голову опускала. Ежли видел ее глаза, смотреть в их стало больно. Ушла с них жизнь, смеяться отвыкла, как льдинки в лице, все слезились. Сама душа в них рыдала. То не с добра, об чем сказать боялася. Узрел я вмиг, что живет она с нелюбимым без радостев. И так больно за бабу сделалось. Розой она была. А в единый год завяла. Время шло, я понемногу свыкся со своей неудачей, перестало скрести на душе. А тут вертался с тайги серед дня, глядь, Настя с луга идет с полным подойником молока, корову ходила доить в стаде. Взял я у ней подойник с рук, подмочь решился и спрашиваю, как ей нынче можется? Она белугой заревела и ответила:
— Краше было б мне вместе с домом в пожаре сгореть, чем так бедовать. Утопил меня мужик в попреках и унижениях. Корит, что голозадую взял. А разве я ему набивалась иль на шею висла? Ведь не любила, не хотела к нему, да лихо заставило. Сколько времени живем, а дите от него никак не понесу.
— Ну, подмог бы! — нашлась Тонька мигом.
— Так оно и приключилось. Обнял я ее, прижал к себе, назвал голубкою своей белокрылой, ясным солнышком, счастьем единственным, судьбою и жизнью своей. Настя, услышав такое, к груди припала и созналася, что я ей пошти кажную ночь во сне вижусь и говорю как нынче слова ласковые. Стала прощенья у меня просить, и не заметили, как свернули с дороги и подошли к ракитнику. Там я Настеньку всю как есть обласкал. Она с радостью отдалась мне, ни на миг не раздумывала. А уж и я расстарался, всего себя в нее вложил. И понял я, что не сумел тот Фомич разбудить в ней женщину. Со мной она проснулась, кричала, стонала, смеялась от счастья бабьего. Так то вот и понесла она от меня в тот день. Нихто в
деревне не ведал про то, что мы с Настей того мальчонку зачали. Настенька вскоре сказалась мне, что дите будет. Ну я уговорил ее свидеться в роще и закрепил свое семя. Алексей Фомич в ту ночь в районе, в отлучке был. Так мы до рассвета с Настей любились. Ночь минутой показалася. Мы и не думали, что напоследок расстаемся. Боле не довелось нам близко быть. Так уж приключилось, свез Фомич свою жену в район к родителям, чтоб там она жила под присмотром врачей. И всей деревне объявил, что ждет наследника. Я конешно молчал. Ждал, как дальше жизнь сложится. Оно недолго время протянулося и родила женщина сына. Уж как хотелось мне глянуть на свою кровинку, но никак не везло. Фомич не хотел привозить его в деревню. Решил, чтоб тот в культуре рос, при хороших условиях и воспитании. Даже Настиным родителям не решился показать. Только через год допустили бабку с дедом поглядеть внука. Они и навестили. А когда воротились, отец Насти враз ко мне в пристройку закатился и фотографии малыша на стол выложил. Я как глянул, ну, словно в зеркале себя увидел. А старик сдавил кулаки и вопрошает:— Ты, вепрь облезлый, говно лягушачье, козий выкидыш, говори взаправду, как и где сумел нашу Настю приловить и заделать ей дитенка? И не бреши, не открещивайся от своего семени. У него и лицо и повадки твои. От того в деревне малыша показать не можно, враз блуд виден! Как посмел с дочки сучку сделать, бесстыдное рыло? Всю нашу семью вконец испозорил!
— Да я ее вместе с малышом хоть теперь заберу! Сам взращу! И Настя счастливой станет при мне. То ты нам помешал, влез со своим языком и воспретил дочке пойти за меня, а Бог по свому разуму распорядилси. Не беременела она от свово мужука, я и подмог! Чево нынче глотку рвешь? Пацан народился, уже обратно не всунешь и не спрячешь от глаз. А и я от свово не отрекаюсь. Хочь нынче их заберу!
— Не моги об том звенеть нигде, молчи в кулак, слышь, полудурок! Никто окромя меня и бабки с Настей ни об чем не докумекал. Нехай дите растет в культуре. Там все поверили, что он законный внук и сын. На что мальцу судьбу говнять в нашей Сосновке? Что он тут увидит? А и ты не на ногах. Фомич хоть и в годах, зато в начальстве ходит. Живет культурно, в навозе, как мы, носом не ковыряется и не надрывает спину на дураков.
— Он сволочь и негодяй! — не выдержал я.
— Не твово ума забота. Он дитенка любит и признает своим. Настя королевой живет, вся в нарядах нынче. Такого век не видела и не имела. Не сбивай, не мешайся ей, пусть в радости живет вместе с сыном, коль им добра желаешь.
— Чего ж ты на меня сорвался? — спросил его.
— С обиды, что Настю мою достал по бабьей части и пузо ей набил ужо замужней. Что совратил бабу, сделал потаскухой! Того век не прощу козлу.
— Не бухти, отец! Теперь внука имеешь от меня, родственниками мы сделались. Не то б осталась пустоцветом Настя твоя, разве это лучше?
— Дед! А где он теперь, твой сын?
— Ох, Тонька! Ен за всех свое взял. И впрямь судьбина ево хранила. Выучился он на ученого, большим человеком сделался. Обскакал Фомича и всю родню. Нынче в Новосибирске живет. В особом центре начальствует. Его светилой и гением величают.
— А как узнал? Виделся, говорил с ним?
— Не привелось. Не пущают к ему. Токмо по письмам Насти и ссыльных.
— Как же зовут его?
Евгений! Так я попросил Настю наречь наше семечко. Она уважила, послушалась.
— А Фомич живой?
— Нет, детка. Давно помер, много годов назад ушел на тот свет. Рак у него объявился внезапно. Вылечить не удалось. Врачи бессильными оказались, а знахарки не взялись, отказались. Сказали, что этой хворобой Алексея Фомича сам Бог наказал. А с Господом не спорят и не вмешиваются в Его промысел. Так и загинул мужик. За год сгорел. А перед самой смертью сказал Насте, что всю жизнь знал чей сын Евгений. Мол, ни слепой, но сделал из мальчишки большого человека, и тот любил ево, как свово родного отца. Тем он отплатил мне и Насте, что родили для него. Фомич признал, что работал на военном объекте, где облучился еще с молодости, и знал, что от него никак не мог получиться ребенок. Помирая он просил Настю выдержать годичный траур. А уж потом пусть решает сама. Но, она не схотела другой семьи. И зауважала упокойника за то, што тот, зная все, ни разу не попрекнул ее и даже словом не обидел. Ужо взрослому сыну ничего не сказал, не схотел опорочить пред им мать.
— Так год траура давно минул!
— И что с того? Настя и доселе траур держит. Не желает мужика память порочить. Растит Женькиных детей, своих и моих внуков. Их двое. Славные оне. Хотел я их навестить, да Настя воспретила, не дозволила вмешиваться в семью. Так и отписала, не моги губить святое. Я и не посмел, — понурил голову дед.
— Ну ты, дедунь, отчебучил! Настя там траур по мужику держит, а ты по ком? Годы идут. Пусть около тебя какая-нибудь старушка появится!
— Не базарь глумное! — цыкнул на Тоньку.