Чтение онлайн

Меня охватило теплое чувство, напоминающее солнечный свет весенним утром, и я понял, что я не одинок, я не чужой, я не мертв. Мои руки задрожали, сердце бешено забилось от ощущения, что письмо будто бы послано именно мне, и будто бы я только что получил его.

Мне стало настолько легко, что казалось, будто я лечу на облаке, и мне нет дела до всех забот и печалей, которые остались где-то внизу. Я решил для себя, что моя бабушка еще жива, хотя в пользу этого у меня не было никаких доказательств. Но, с другой стороны, я не располагал никакими свидетельствами того, что она умерла. Кроме того, я не помню, чтобы когда-нибудь получал какие-нибудь известия

Эти мысли, эти догадки пробились сквозь чащу твердых, глубоко укоренившихся во мне убеждений, нарушив погребальную тишину, установившуюся в моей душе.

Я увидел, как в той могиле, где все обретают покой, кости моей бабушки постепенно облекаются плотью. Увидел, как плоть облеклась кожей, а потом кожа стала излучать розоватый свет. Вскоре я разглядел, как бабушка открывает глаза, которые блистают, словно две звезды, и лучатся светом, пронизывающим мрак долгих лет.

«Если это письмо было послано мне, то я непременно должен ответить на него», — сказал я сам себе шепотом и положил письмо в карман рубашки.

Все следующие дни моя рука время от времени протягивалась сквозь десятки лет, чтобы прикоснуться к ветхому пожелтевшему листку бумаги, который я носил у сердца, в кармане. Я ощущал таинственную теплоту, исходящую от этого листка, словно моя рука прикасалась к сердцу моей бабушки.

Потом мне виделась каменная ограда, а посредине ее зеленая деревянная калитка, открытая в большой сад. Через сад шла дорожка, ведущая к дому, перед которым была открытая каменная веранда. В доме у окна сидела женщина, и я слышал, как она зовет меня: «Иди сюда! Заходи! Здесь морской, западный ветер возвращает силы душе!» И вот я вхожу, и легкие струи ветра овевают меня, все кругом смеется и окунается в волшебные воспоминания, в те воспоминания, которыми я не жил.

Однако вскоре, завороженный чистотой и прозрачностью этой картины, я неожиданно почувствовал, что падаю с небесных высей моих иллюзий и при этом слышу пронзительный внутренний голос, врезающийся в самое сердце: «То время, в котором ты пытаешься найти самого себя, — не твое время. Нет — это время лагерей, это время, в котором ты остался в живых только по счастливой случайности».

Несмотря на это, власть иллюзии над моей душой продолжала крепнуть:

«Письмо послано мне, и я должен на него ответить», — не переставая, повторял я сам себе.

Однажды ночью, когда улицы покоились в темной пустынной тишине, в которой человек чувствует себя куда более чужим и одиноким, чем блуждающие призраки, — шум моих иллюзий стал нарастать.

Чтобы не вслушиваться в этот шум, я стал слушать котов, которые вступали между собой в жестокие схватки за то, чтобы завладеть объедками, валяющимися в уличном мусоре. При этом они испускали вопли, разрывающие ночь и пробуждающие в душе первобытный ужас от злобных, яростных, диких сражений, рисующихся в воображении. Отчаявшись найти еще какой-нибудь кусок в отбросах, в которых они рылись, может быть, уже в тысячный раз, коты затихали, после чего разбредались и прятались в норах ночи, словно побежденные бесы.

В этом пространстве воцарившегося молчания я вновь услышал отзвук моих иллюзий: «Если письмо было послано тебе, то ты должен ответить на него».

Я посмотрел в окно, но ничего не увидел. Не было ни одного освещенного окна. Ночь утопала в непроглядном мраке и полнилась вздохами.

«Почему ты так часто вздыхаешь во сне, тетушка?» — такой вопрос я задал ей давно, когда однажды ночью проснулся, разбуженный ее вздохами.

«Потому

Я взял лист бумаги, ручку и стал писать:

«Моей бабушке Сурайе.

Шлю тебе самые добрые пожелания.

Я был еще маленьким, когда моя тетушка сказала мне: „Мы живем только по воле случайности, Халиль“. По воле этой случайности, бабушка, я получил твое письмо. Правда, потребовалось много лет для того, чтобы она попало ко мне, но разве я могу бросить времени упрек? Ведь не мы творим случайности! Пусть эта истина ненавистна мне, но я все же должен ее признать.

Мне кажется, что люди здесь — в том числе и я — похожи на каких-то мелких насекомых, живущих на дне и разбегающихся в разные стороны, когда им грозит опасность быть растоптанными блестящим сапогом, которым мир не перестает давить их. И только случайность может принести им спасение.

Я не знаю, получала ли ты когда-нибудь известия обо мне, но я тебе сообщаю, что я остался в живых и спасся от бойни в Сабре и Шатиле. Меня воспитывала моя тетушка Джамиля, которая тоже чудом спаслась. Она всю жизнь мечтала уехать из лагеря. Я молча прислушивался к ее мечтаниям, сомневаясь, что на новом месте мы будем в состоянии забыть о том, что с нами произошло. Но я продолжал жить с этой мечтой моей тетушки — поскольку у меня самого не было никаких мечтаний — до тех пор, пока она не умерла.

Да. Несмотря на ее великие горести, она мечтала: „Не ради меня, Халиль! Ты ведь знаешь, для меня жизнь закончилась давно, уже в то время. А ради тебя. Как я хочу, чтобы дела твои пошли на лад, чтобы тебе жилось пусть хоть немного легче, чтобы ты закончил учебу, нашел хорошую работу, и тебя не точили бы горе и нужда. А может быть, ты уедешь, и тебе удастся увидеть другое лицо жизни“.

Однако я долго смотрел на ее печальное лицо, на котором застыло отчаяние, и задавался вопросом: „А есть ли другие лица у мира?“

Мы с моей тетушкой жили на гроши, но и это давало нам возможность сводить концы с концами и оставаться в числе живых, то есть „в числе тех, Халиль, кто живет памятью“, как говаривала тетушка.

Моя тетушка работала в госпитале. Что касается меня, то где только я не работал, чем только не занимался: то на стройке, то в магазине, то ночным сторожем… частенько я оставался без работы, и тогда, чтобы не огорчать тетушку, я через силу ел еду, оставшуюся от больных, которую она тайком приносила с собой — не потому что боялась, что это обнаружится и ее накажут — в любом случае объедки оказались бы в мусорном ведре — а потому, что не могла поступиться оставшейся у нее гордостью и не смела втаптывать ее в грязь нищеты, унижения и позора.

„Умоляю тебя, Халиль, — поешь. У меня сердце разорвется и душа будет не на месте, если ты ляжешь спать голодным“. Она говорила так, хотя ее сердце давно было разорванным, и я против воли проглатывал пищу, только для того, чтобы не поднять пыль осколков ее сердца.

А сейчас прошло уже два месяца, как я стал одиноким, и я все еще живу в ее доме после того, как она меня оставила и умерла.

„Халиль, мне кажется, смерть — это наша единственная избавительница! — так она сказала мне, умирая. — Долгое время я надеялась, что со временем вылечусь, но выяснилось, что наше время не идет вперед, а уходит и приходит вместе с нами, переживая наше несчастье, но не поглощая его… значит, не печалься обо мне!“