Верховный ван
Шрифт:
Воины уложили кзорга на полозья, и по лицу Лютого разлилась довольная улыбка.
– Позволь мне самому пытать его, Ингвар?! Я буду медленно выпускать из него кишки и накручивать их на свой кинжал. Он пожалеет, что родился на свет!
– Для начала подними мне его! – ответил Ингвар.
В Нордхейм они прибыли поздней ночью. Кзорга внесли в большой зал и уложили на стол.
– Отойдите и не прикасайтесь к нему, – сказал Лютый, отогнав всех от стола.
Он снял меховые рукавицы и натянул перчатки из кожи, смазав их жиром для верности.
Вооружившись острым ножом, Лютый
– Если кровь кзорга смешается с человеческой, то конец, – предостерёг Лютый, поглядев на вана. – Всё его барахло нужно сжечь.
– Собака, ты отчаянный! – выругался Ингвар, глядя на то, как его соратник раздевает труп.
– Мне нужны иголка, нитки, вода и повязки. Я вырежу омертвевшие ткани и зашью глубокие раны, – ощупав раны кзорга, сказал Лютый.
Ингвар жестом приказал Арнульфу принести, что требовал Лютый, и тот с большим облегчением удалился.
– Раны не смертельные, – произнёс Лютый. – Броня его спасла. Только бедро насквозь прошито и плечо пробито так, что кости сломаны. Не знаю, будет ли у него рука работать. Кзорг-калека – посмеёмся! – усмехнулся Лютый, подняв чёрные глаза на вана.
– Ты хорошо справляешься с врачеванием, – заметил Ингвар.
– Ты знаешь, кто меня этому учил, – грустно улыбнулся галинорец.
Из покоев, завешенных шкурами, на звук голосов выглянула Сигги.
– Ингвар, что случилось? – вскрикнула она, с ужасом уставившись на Лютого с перепачканными в крови руками.
– Ничего, иди спать! – Ингвар надвинулся на жену, чтобы заслонить собой страшный вид мёртвого тела, лежащего у него в зале.
Задвинув за женой шкуры, он в задумчивости обхватил подбородок и прошагал к очагу. Наполнил котелок мёдом и придвинул к огню.
Скользнув в зал, как тень, Арнульф бесшумно положил швейные принадлежности перед ваном. Ингвар сунул соратнику котелок с мёдом и вернулся к Лютому с иглой и нитками в руках.
На столе лежал обнажённый человек, худой, точно скелет. Кожа была бледная, покрытая бессчётным числом шрамов, а под ней просвечивали чёрные нити вен. Волосы были соломенно-жёлтыми, как у всех риссов.
– Этот кзорг – рисс? – удивился Ингвар.
– Похоже, полукровка, – ответил Лютый. – Много кровей в войну перемешалось… Слыхал я об одном кзорге-риссе. Его называют Зверем из Эскелле. Без шлема, правда, я его не видел. Но теперь, кажется, увидел и без штанов, ха! – рассмеялся он, беря в руки иглу. – Без штанов вот и привяжу к столбу, и тогда мы с ним поговорим!
– Интересно, он узнает тебя? – спросил Арнульф, приподняв золотистые брови.
– После Причастия они и мать-то свою не узнают! А им это Причастие часто дают: без него они долго не живут… Да какая разница! – выругался галинорец, безуспешно выправляя связки в плече кзорга. – Оставлю так – рука ему всё равно уже не потребуется. Зашью как есть, и покончим!
– Как же он должен был отыскать тебя, если он тебя не знает? Мало ли галинорцев на свете?
– Не у многих на груди рабская
метка, Арнульф.Ингвар всё глядел на тело кзорга, где меж шрамов угадывались рисские руны. Письмена многое могли сказать о своём хозяине: какие подвиги он совершал, из какого он был клана и даже о том, как зовут его отца.
– Проклятье… боги! – вдруг заскулил Ингвар. – Проклятье!
– Ван, ты что?! – Лютый с недоумением поглядел на вождя.
– Не знакомы ли тебе эти руны, что у него на запястьях?
Арнульф бросил кубки с мёдом и с волнением приблизился к Ингвару.
– Руны как руны. У всех риссов такие, – пожал плечами Лютый и перевёл взгляд на Арнульфа. – Я мало смыслю в ваших письменах!
– Это Эйнар, твой сын! – воскликнул Арнульф.
Ингвар мрачно кивнул.
– Я вывел ему эти руны во младенчестве, – сказал он и плюнул на пол со злости.
– Проклятье! Это твой сын?! – удивился Лютый. – Ты говорил, он утонул в реке?
– Мой первенец, мой наследник… – Ингвар без малейшего страха положил ладонь кзоргу на голову. – Я держал его на руках, когда он родился. Его первый крик навсегда врезался в мою память. Когда он подрос, я дал ему деревянный меч и посадил на коня! Я любил его и гордился им! Потом он пропал. А в реке, ниже по течению, нашли его меч. Мы думали, он полез в воду и сгинул – любил убегать без моего ведома, смелый был и непослушный. Горе моё не знало утешения!
– Тела, как я понял, не нашли?
– Нет. О похищении я тоже думал – не гляди на меня так! – прорычал Ингвар. – Однако никто не попросил выкуп! И я посчитал сына погибшим…
– Продолжай считать так же, – мрачно проговорил Лютый, – потому что теперь твой сын – кзорг! Он во власти Причастия. Ты никогда не вернёшь его.
Рвотный позыв пробудил сознание Рейвана. Он захрипел, выпуская изо рта скопившуюся за время летаргии слизь. Кто-то вытер его губы тканью. Руки заботящегося о нём человека были грубы и небрежны, но в их прикосновениях чувствовалась неподдельная тревога.
Густой сумрак комнаты не позволил Рейвану различить черт человека. Это не мог быть ни отец Сетт, ни наставник Циндер, – в Харон-Сидисе никто никогда не сидел возле него, оправлявшегося после тяжких ран, кроме матери. Но и её образ казался ему призраком, игрой воображения, давним воспоминанием.
Постепенно к пальцам возвращалось осязание, и вместо грубого сукна, которым застилались ложа кзоргов в Харон-Сидисе, Рейван ощутил мягкий мех шкур. Мерцающее свечение лампы оживило зрение, и он увидел перед собой грозное, заросшее бородой лицо, с горящими желтизной, как у волка, глазами.
Рейван понял, что оказался среди северян. Ощутив беззащитность, он рывком попытался встать, но ослабевшие за время долгого сна мускулы не послушались.
– Лежи, – приказал голос, и сильная рука опустилась Рейвану на плечо.
Человек говорил на рисском, и догадки Рейвана подтвердились. Он понял, что попал в самое скверное положение: риссы пленили его! Они будут его пытать излюбленной своей казнью – вывернут наружу рёбра.
– Ты понимаешь меня? – спросил человек. – Должен понимать… Ты помнишь что-нибудь? Помнишь своё имя?