Чтение онлайн

Помнится, кто-то древний сказал: «Все народы поклоняются восходящему солнцу, и никто – заходящему». Каково это слышать тому, чья звезда закатывается?

Сейчас вечер наступает в судьбе самой Тайдулы. Сердцем хана завладела новая звезда гарема, и власть старой царицы начинает слабеть. Чтобы бороться, нужны силы, нужна молодость. Правда, никто не слышал, чтобы ханша интересовалась секретом вечной жизни. Уже несколько лет, как она укрылась в садах Гюлистана, вдали от чужих глаз, и оттуда цепко держит в своих тонких пальчиках нити, управляющие судьбами царства. Сколько бы ни говорили, что стареющий Джанибек подпал под влияние своей новой красавицы

– Старая история с мазью ромейской императрицы навела меня на мысль, что в этом как-то замешана Тайдула. Никакой другой причины странного интереса Джанибека к исчезновению торговца благовониями я придумать не могу.

К его словам я мог добавить лишь то, что сам никак не мог объяснить интерес Омара к этой мази, а уж тем более к историям тридцатилетней давности. Ничего, кроме настоящего, его никогда не интересовало. Даже будущее.

Злат в задумчивости разгладил седые волосы на голове:

– Интересно. Что еще вы нам поведаете нового?

– Меня удивило, что он не надел простые сапоги.

Увидев недоумение на лицах собеседников, я пояснил:

– Омар не надел ни сапоги для торжественных случаев, ни те, в которых ходил каждый день. Может, здесь он приобрел какую другую обувь?

Злат быстро повернулся к Илгизару:

– Нужно расспросить слугу.

– А еще за куском ткани, пришитым к праздничному халату, мы нашли вот этот платок. Вряд ли Омар привез его с собой из Каира.

Я положил перед доезжачим и его спутником тот самый платок. С единорогом.

Илгизар, выслушав рассказ про благовония, которыми пропитали ткань, осторожно взял платок и вышел на свет, чтобы рассмотреть его получше. На его лице появилось вопросительное выражение, и Мисаил объяснил:

– Мне приходилось на своем веку смешивать много благовоний с жиром и пропитывать им разные вещи.

– Старая вещь, – отозвался псарь. – И зверь диковинный. О чем задумался, Илгизар?

– Хочу показать платок своей дочери. Она увлекается вышиванием, может, что заметит. Заодно попробую определить, чем пропитывали ткань.

– У тебя есть лаборатория? – оживился Мисаил.

– Кое-какие приспособления и препараты для работы с веществом. Почел бы за честь показать их тебе.

Только сейчас я понял, как тоскует Мисаил по своей заветной лаборатории. Едва услышав эти слова, он вскочил с места, собираясь немедленно бежать туда, где, вдали от суеты этого мира, смешивают и выпаривают, разлагают и соединяют.

– Думаю, они найдут общий язык, – подмигнул мне Злат. – Значит, твой брат не был любителем старинных диковинок? Может, этот зверь знает ответ на вопрос, почему он отложил свой отъезд? Вот только на каком языке с ним разговаривать?

Он внимательно рассмотрел вышивку и повернулся к Мисаилу:

– Видел таких зверей в закатных странах? Или тебя, подобно Илгизару, интересовали только тайны мироздания? Страсть, сжигающая душу сильнее любви?

– Это тоже любовь, – возразил Илгизар. – Любовь к истине.

Злат кивнул. Так кивают глупым людям, чтобы прекратить бесполезный спор:

– Только я ни разу не видал, чтобы эта любовь сделала кого-то счастливым. Поиграйтесь с вашими алхимическими склянками. Завтра поедем к одному моему приятелю. Покажем ему этот платочек. Он много чего знает о франкских делах. – Злат помолчал и добавил с улыбкой, обращаясь почему-то к Мисаилу: – Он будет рад тебя видеть.

После обеда Мисаил с Илгизаром, завладев загадочным платком, оставили нас. Злат вздохнул:

– Сейчас бы самое время вздремнуть по-стариковски, но я как хозяин обязан развлечь гостя. Пойдем разомнем немного ноги.

Мы отправились на базар.

Доезжачий надел серый суконный кафтан без всяких украшений и вышитую шелком шапочку, похожую на нашу тюбетейку, только на здешний манер. Даже пояс повязал простой, хоть и вышитый шерстью, но без кистей.

– Нечего людей пугать, – прокряхтел он.

Однако пайзцу старательно повесил на грудь, прикрыв ее серым плащом тонкого сукна. Стражникам велел дожидаться.

Так и пошли мы с ним по тихим улицам города, погружавшегося уже в послеполуденную дрему. Даже на базаре было малолюдно.

– Народ здесь лесной, – пояснял мне Злат, – привык больше сидеть по усадьбам. Каждый держится за своих. За свой род, за земляков из своей деревни, за единоверцев. За свой интерес. Чужаков не любят.

Я заметил, что он совсем не опирается на свой посох, а больше вертит его в руках.

– Норовливый город. Здесь как в лесу. Вроде все вместе, а каждый на своей полянке, – вздохнул он. – Есть и свои чащи. И свои болота.

На базаре Злат отыскал старосту и велел найти того самого носильщика, что был слугой у Омара, – пусть послезавтра с утра явится во дворец за городом. Злат даже пайцзу показывать не стал. Староста и так знал, с кем имеет дело.

Потом мы пошли на другой конец города, на кладбище, посреди которого возвышался великолепный мавзолей. Я был поражен. У нас в Каире был огромный город мертвых, застроенный бесчисленными улицами прекрасных мечетей, роскошных мавзолеев и семейных склепов, служащих для последнего упокоения целым родам. Величественным сном казалась мне в детстве усыпальница Тогай, любимой супруги великого султана Насира. Меня часто приводил к ней дед. Он хорошо знал покойную царицу и при жизни видел от нее немало благодеяний. Это был настоящий дворец. Для чего его построили? В Египте это повелось издревле. Вся его земля покрыта величественными гробницами. Наверное, так у нас пытались победить смерть. Тщетные потуги. Гробницы пережили память о своих хозяевах. Они не сохранили в нашем мире даже имен.

Здешнее кладбище нельзя было назвать городом мертвых. Тут тоже виднелись склепы, вокруг, среди молодой травы, теснились надгробные камни. Мавзолей стоял посреди всего этого, огромный и прекрасный в своем непостижимом величии. Он был облицован такой же сияющей разноцветной плиткой, как та, что я видел вчера в бане. При свете послеполуденного солнца она сияла, как драгоценные камни. Особенно много было синего цвета – темного, местами переходящего в пурпур. Это царственный цвет величия и власти. Во всем большом городе, лежащем за нашей спиной, не было здания, способного сравниться по красоте с этой гробницей.

К ней не вела ни одна тропинка. Молодая трава вокруг мавзолея не была примята ничьей ногой.

– Один мой знакомый франк любил повторять: «Так проходит земная слава», – сказал Злат. – Он говорил это по-латыни, но я уже не помню тех слов.

Он сказал это без улыбки, без грусти и без осуждения.

– Это мавзолей Баялуни. Она строила его еще при жизни.

Злат устал от долгой ходьбы и предложил передохнуть прямо на травке, посреди этого тихого и уютного прибежища вечности. В небе пели птицы.