Великий полдень
Шрифт:
Все так называемые «инициативы снизу» всегда шиты белыми нитками, но на этот раз насущная необходимость подобного начинания просматривалась давно. Впрочем, признаюсь, я тоже не сразу понял, что к чему. Возрождение — Бог с ним, оно бы и ничего, но что подразумевалось под объединением и что, собственно, собирались объединять? Неужели все давным-давно не объединено и не переобъединено?
Несмотря на заявленную внепартийность, организационный комитет нового движения заявил, однако, «максимальную» лояльность властям, приветствовал грядущие выборы и принялся всячески выражать солидарность с нашим общим кандидатом. Это был лучший ответ на обвинения в претенциозности и двусмысленности названия. Дескать, мы — плоть от плоти и кровь от крови той же матери-России, мы верные дети ее. Казалось бы, все ясно: еще одна предвыборная акция, призванная добавить нашему курсу основательности всенародного доверия.
Несколько ближайших городских округов, к которым мгновенно стали примыкать и другие, в том числе пригородные, выделили из местных администраций «заинтересованных
«Ничего себе, сказала я себе!» — подумалось, когда я пробегал глазами информационный листок с сообщениями о первых заседаниях России. Удивление вызывали не только оперативность и сногсшибательный прогресс в численности и территориальном охвате, но также прогресс в смысле помещений, которые арендовались для работы. Первый раз деятели собрались в таксопарке № 4 под мостом, что неподалеку от нас. Во второй раз — в центральном столичном кинотеатре «Россия». Что было, безусловно, символично. А еще через пару заседаний Россия переехала в колонный зал Дома Союзов. «Оформление» идеологии, а также ее трансформация находились как бы в прямой зависимости от архитектуры занимаемого помещения. Это не могло не возбудить во мне интерес, поскольку наглядно иллюстрировало древнейшую теорию о непосредственном воздействии архитектуры на общественное подсознание. Это, кстати, прекрасно понимали еще египетские жрецы и фараоны.
На заседании в таксопарке, под низкими, пропахшими парами горюче-смазочных материалов сводами обширного гаража, Россия провозгласила себя «самым народным из всех народных собраний» и «самой организованной из всех организаций». Она объединила большинство городских округов, а также нескольких областных округов, которые отныне собирались жить и дышать общей идеей. Количество делегатов от местных органов самоуправления уже тогда было изрядным: по-видимому, в помещении таксопарка понабилась едва ли не половина населения означенных округов. На заседание в столичный кинотеатр «Россия» народу набилось еще больше. Делегатов, не вместившихся в партер и бельэтаж, пришлось кое-как рассадить в фойе. Огромные мутные стекла в фойе угрожающее скрипели и качались, едва не вываливаясь из тонких стальных рам, когда делегаты разом поднимались с мест, чтобы приветствовать очередные резолюции. На этот раз Россия уточнила предыдущую свою декларацию, провозгласив, что ей удалось объединить (главным образом, «духовно» и «в перспективе») всю историческую мать-Россию и что ее непосредственное возрождение должно вот-вот начаться, поскольку великая идеология уже близка к своему оформлению. По такому случаю Россию было решено именовать общенациональной.
Но этим дело не ограничилось. Уже через неделю Россия заседала в Колонном Зале, который отличался не столько своими внушительными размерами и прекрасной акустикой, сколько тем, что его стены помнили истовое пение «Боже, царя храни» и «Интернационал». Соответствующую трансформацию претерпела разворачивавшаяся во всем своем величии идеология. Общенациональные рамки мгновенно сделались тесными. Что такое, в конце концов, какая-то «общенациональность»! Наши сердца способны вместить в себя чаяния всего мира и даже более того. Дело было за малым: для сверхмощной идеологии требовалось избрать некий символический центр, из которого живительные волны прогрессивной идеологии будут распространяться сквозь вселенную, не ведая ни границ, ни преград. Но это, так сказать, в аллегорическом смысле. На практике волны должны распространяться по вполне осязаемым земным пространствам и конкретным территориям, а, значит, их символический центр должен быть помещен в конкретную географическую точку. Что для успеха дела отнюдь не безразлично. В общем и целом Россию поддержали действующее правительство, крупные предприниматели, а также все люди доброй воли. Но что еще важнее, было получено официальное приглашение следующее заседание России провести в стенах самой Москвы!
Со своей стороны Россия решила обратиться к властям со встречным предложением: а почему бы, если на то пошло, этот перл градостроения, это необычайное, почти метафизическое произведение архитектуры не провозгласить той конкретной географической точкой, в которую и будет помещен символический центр новой супер-идеологии? Ультрасовременный мегаполис как колыбель всемирной России, — не дурственно, а? Именно в этот момент я и сказал себе «Эге!».
Я и не предполагал, что, пока я был поглощен своими личными переживаниями, бурление в обществе достигло таких пределов. Моя несравненная Москва оказалась в фокусе общих интересов, на нее уже заглядывались и облизывались. Это и не удивительно: она никого не могла оставить равнодушным. Она была так прекрасна! Можно было лишь догадываться,
до чего еще додумаются новоявленные идеологи, очарованные ее красотой.Бредовые слухи насчет государственного переустройства, общемирового дома и т. д., циркулировавшие после кончины старого правителя и казавшиеся фантастическими, теперь неожиданно находили самое реальное подтверждение. Что касается меня, то я не склонен был относиться к этому слишком серьезно. Я был уверен, что Россия, будь она хоть трижды общенациональной или даже всемирной, есть дежурный номер в длинном списке предвыборных фокусов. Как только пройдут выборы и Федя Голенищев официально вступит в должность, снова воцарятся тишь и благодать, а любая «супер-идеология» за ненадобностью скукожится и превратится в фук. Единственная заноза, засевшая в душе, — это сознание того, что в Москву стала втираться со своими амбициями местная шатия-братия, все эти гориллы, которым оказалось мало таксопарка и Колонного Зала, а Папа с Федей Голенищевым этому не только препятствовали, а ради сиюминутных предвыборных нужд, даже поощряли.
Все бы ничего, если бы пропагандистская свистопляска происходила где-нибудь в удалении. Телевизор можно было вырубить, а макулатуру, которой набивали почтовый ящик, выбросить… Между тем наше семейство, по понятным причинам, пользовалось особым вниманием со стороны нового движения. Незадолго того, как под нашими окнами загудели манифестации, к нам на квартиру зачастили эмиссары из органов местного самоуправления, а также какие-то навязчивые личности, называвшие себя активистами России. Они были так похожи друг на друга, словно их выпустили из одного спецучреждения, и напоминали не то проповедников из тоталитарных сект, не то уличных торговых агентов. Бескровные, словно вымоченные в воде лица. Нездорово горящие, пустые глаза. Специфическая фразеология, наводящая на мысль о размягчении мозга. Если они нарывались на меня, я их выпроваживал еще до того, как они успевали раскрыть рот. Мне, как одному из «лучших людей нашего округа», едва ли не каждый день доставлялись с курьерами официальные приглашения то прибыть на очередное заседание России, то выступить с докладом по предлагаемой тематике, то прислать предложения и поправки к проекту новой идеологии. Впрочем, и это можно было игнорировать… Но этим дело, к сожалению, не ограничилось. Меня коробило, когда я узнавал, что мои домашние втягиваются в эту предвыборную дребедень.
Пенсионеры отец с матерью стали посещать местное отделение России, где, по их собственным словам, они принимали живейшее участие в работе какой-то комиссии по разработке той отрасли идеологии, которая касалась пожилых людей. Я не мог сдержать иронической улыбки, когда они принимались обсуждать текущие новости. Самолюбию наших старичков особенно льстило то внимание и почтение, которые им оказывала Россия. Отцу вручили какой-то нагрудный знак и удостоверение, в котором было указано, что отныне он не обыкновенный старик-пенсионер, а «член России», а кроме того, «заслуженный старейшина округа», советник местной администрации по политическим вопросам или что-то в этом роде. Ни с чем не сравнимое удовольствие доставляло ему сидение в президиумах, где он, наконец, смог приложить свои способности аналитика-любителя. На правах «старейшины» и вообще как человек «сведущий», он растолковывал народу суть политических процессов. Теперь он с утроенной энергией копался в газетах и различных брошюрках из России. Он так морально воспрянул, что напрочь забыл о занятии, которое еще недавно целиком поглощало все его время: создании стратегических запасов гречки и риса на случай какой-нибудь социальной катастрофы. Мать назначили главной общественной попечительницей окружного собрания благородных старушек. Не удивительно, что оба были счастливы и чувствовали, что у них началась новая жизнь. В общем, их гордости и радости не было предела. К тому же, якобы в виду их участия в общественно-значимом процессе, обоим сразу назначили персональную и весьма существенную надбавку к пенсии, которая выплачивалась из какого-то специального фонда. Пользуясь случаем, я даже занял у отца пару червонцев, чтобы пополнить свои иссякающие запасы нюхательного табака. Взамен мне, конечно, пришлось выслушать его суждения относительно политических аспектов новой идеологии.
Телефон у нас дома звонил с утра до ночи. Из трубки слышалось энергично-вкрадчивое: «Это вас из России беспокоят…» Подзывали не только наших старичков, но и Наташу. То, что жену втянули в дела России, не стало для меня неожиданностью. Уже в первых информационных листках я прочел, что в Россию входят женские организации и фонды, которые курировала Мама. Разговоры у нас в доме постоянно вертелись вокруг России. Даже Александр, возвращаясь с занятий, рассказывал, что у них в школе начала функционировать какая-то ячейка детской России, и директор распорядился, чтобы на дополнительных уроках детей в срочном порядке просвещали относительно нового движения, а затем экзаменовали на предмет усвоения идеологии.
Иногда во взглядах домашних я читал что-то вроде недоумения, если не осуждения. А однажды, когда они обсуждали свою общественную деятельность, я позволил себе какое-то ироническое замечание. Отец не выдержал и заметил мне, что тот, кто считает себя творческим человеком, обязан быть в курсе общественной жизни и всего прогрессивного. Иначе, мол, и вдохновение неоткуда будет черпать. Я возразил, что в настоящий момент не поглощен творчеством, а потому имею полное право игнорировать как общественную жизнь в целом, так и все прогрессивное в частности