Ведьмы и Ведовство
Шрифт:
Наконец, Августин не отрицает и возможности любовных сношений между земными женщинами и духами.
Существует весьма распространенная молва, и многие утверждают, что испытали сами или слышали от тех, которые испытали и в правдивости которых невозможно сомневаться, что силь-ваны и фавны, которых в просторечии называют инкубонами, часто являлись сладострастными в отношении к женщинам, стремились вступать и вступали в связи с ними; уверяют также очень многие, и притом такие, что отрицать это представляется бесстыдством, будто некоторые демоны, которых галлы называют дузиями, весьма склонны к этой нечистоте и постоянно предаются ей. Тем не менее на основании этого я не решусь дать какого-нибудь определенного заключения относительно того, могуг ли какие-либо духи, имеющие тела из воздушной стихии (ибо и эта стихия, когда приводится в движение опахалом, подлежит чувству и осязанию телесному), испытывать такого рода похоть, чтобы вступать так или иначе в связь с женщинами, ощутительную для последних.
Итак, мы видим, что неоплатонические теории в христианской оболочке, как мы находим их у бл. Августина, бесспорно, открывали для блужданий человеческого ума очень широкое поле, со многих точек которого жизнь представлялась в крайне своеобразном преломлении. Но исходить его из конца в конец суждено было уже не римскому обществу, при Августине доживавшему свои последние годы. Труд Августина «О граде Божием», откуда заимствованы изложенные выше взгляды, был им предпринят, как известно, под ошеломляющим впечатлением, которое произвел на весь тогдашний образованный мир разгром Рима Аларихом – событие, явившееся предвестником конечной гибели древней Римской империи и наступления средних веков, где римской осталась только церковь. К деятельности римской церкви в средние века, поскольку она связана с нашим вопросом, мы теперь и должны обратиться.
III
История
Итак, принятие германскими племенами христианства на первых порах сводилось лишь к тому, что церкви, т. е. ее иерархии, членам ее духовно-воспитательной организации, отныне предоставлялась полная свобода путем наставления и внешних дисциплинарных мер обращать новую свою паству в истинных христиан. Опираясь на руку светской власти, церковь могла теперь прививать этим крещеным язычникам новые формы богопочитания, новую нравственность и новое общее миросозерцание, созданное на космополитической почве Римской империи духовными усилиями четырех столетий. Но эта трудная работа нигде еще не успела продвинуться сколько-нибудь далеко, когда окончательное распадение Римской империи на ряд варварских государств глубоко «варваризиро-вало» и самую иерархию, на которой лежала указанная задача. Действительно, империя, в лоне которой родилось и выросло христианство, была, как нам известно, по преимуществу страною городов. Вне городской общины ни грек, ни римлянин не представляли себе возможности культурного существования, и, покоряя отставшие в развитии народы Галлии, Испании или Германии, Рим «цивилизовал» их путем «урбанизации». Он не скупясь давал права римского фажданства свободным людям среди новых своих подданных, но под условием, чтобы они в самом деле заслуживали имени «граждан», чтобы они, покинув жизнь по деревням, сселялись вместе в городские центры. В этих бесчисленных городах и городках, которые при внутренней безопасности, долго царившей в пределах империи, успели связаться между собою сетью деловых и умственных сношений, и бился пульс римской культурной жизни. Но если римлянин в сущности признавал за человека лишь городского обитателя, то совершенно иначе относились к этому вторгнувшиеся в империю германские варвары. Город сначала интересовал их только как место, грабеж которого приносил после победы самую богатую добычу: на города долгое время и направлялась усиленно их разрушительная деятельность. Однако и потом, при окончательном разделе римской территории, когда уцелевшие от погрома города оказались в составе новых германских владений, завоеватели продолжали глядеть на них недружелюбно и избегали в них селиться: по выражению одного современника, они себя чувствовали в городских стенах как в стенах могильного склепа. Крушение старого правового порядка, отсутствие в новых германских государствах сколько-нибудь достаточных гарантий личной и имущественной безопасности в корне подрезало при этом и прежнюю торгово-промышленную деятельность городов, так что они становятся теперь лишь тенью того, чем были раньше. В германских государствах от римских городов сохранились почти что только имена. А вместе с городами исчезло с лица Западной Европы и развитое денежное хозяйство, и вообще сколько-нибудь далеко проведенное общественное разделение труда. Основой социальной структуры варварских государств в начале средних веков являются поместья, где население, живущее натуральным хозяйством, оказывается оторванным от прочего мира и прозябает из рода в род, стремясь во всем довлеть само себе. Из этих-то медвежьих углов, из замков полудиких баронов или из жавшихся робко под их охрану деревень, ранняя средневековая церковь и должна была извлекать хранителей христианских традиций – пастырей душ, которым надлежало обращать крещеных язычников в подлинных христиан. И лишнее, мне кажется, настаивать, что при таких условиях дело это могло идти лишь очень окольными путями.
В другом месте я имел случай с известною подробностью развивать эту тему. Здесь я напомню вкратце, к чему сводилось образование членов римско-католической иерархии за те пять-шесть столетий, которые в истории обозначаются именем «раннего средневековья».
Степень внешнего сходства и внутреннего различия между христианской церковью, восторжествовавшей над античным миром, и римско-католическою церковью, мирно владычествовавшей среди явившихся ему на смену варваров, довольно точно определится для нас, если мы перенесемся мыслью в храмы, где совершалось христианское богослужение. На первый взгляд нам может показаться, будто века не имели над римской церковью никакой силы: в IX и X столетиях, как и в IV или в V, стекавшиеся в храмы духовные ее сыны присутствовали при одинаковых обрядах, внимали тем же словам Писания и молитв, слушали те же церковные песнопения на том же латинском языке. Разница заключалась тут в одном, но зато очень существенном обстоятельстве. Тогда как во времена Константина Великого всякий пришедший в храм помолиться христианин до слова понимал все, что там читалось и пелось, во времена Карла Великого почти никто из собиравшихся в храмы «верных» не понимал ни одного из тех латинских слов, которые читал и пел священник; да и священник сам по большей части лишь смутно представлял, что собственно кроется за этими мудреными иностранными словами, которые он от лица паствы с таким усердием воссылал к Небу. «Молитвы за обедней надо хорошо понимать, а кто не может, тот по крайней мере должен знать их на память и отчетливо выговаривать. Евангелие и Послания надо уметь хорошо читать, и если бы вы могли передавать, по крайней мере, их дословный смысл!» вот требования от приходских священников, выше которых не дерзали идти в первую половину средних веков поборники духовного просвещения в лоне католицизма. К уменью механически читать латинские литургические книги, к уменью петь да к знанию пасхалии и святцев и сводилось тогда все школьное образование рядовых пастырей душ. Ut populus, sic sacerdos: народ нисколько не стремился понимать свое богослужение; без понимания совершал перед ним службы и его священник.
Само собою разумеется, однако, что если бы средневековая римская церковь позволила всем своим служителям упасть так низко по уровню образования, то она не смогла бы сохранить даже формального своего сходства со своею христианской предшественницей; она не сберегла бы ни сложной церковной обрядности, ни канонического законодательства, ни организации особой духовной власти. И, ясно сознавая это, руководители римской церкви всеми силами боролись за то, чтобы хоть в собственной среде сохранить остатки той школьной образованности,
которая в старые времена составляла необходимую принадлежность всякого римского гражданина из обеспеченных классов и атмосферою которой так долго дышало христианство. Таким образом, спасая себя от конечного разложения, римская церковь спасла вместе с собой и хорошо известные нам античные «училища красноречия», или, по-средневековому, «тривиальные школы». Ее стараниями в самые темные времена среди новых европейских обществ не переводились совершенно люди, которые «по римскому завету» детство и юность свою проводили над изучением древних классиков – Гомера в латинском переводе, Вергилия, Горация, Овидия, Персия, Ювенала, Теренция, Лукана, – которые заглядывали в учебники риторики, составленные по Квинтилиану, и в руководства логики, писанные по Аристотелю. Особенно одаренных юношей церковная школа сажала иногда и за так называемый quadrivium, т. е. преподавала им начатки арифметики, геометрии, астрономии и теории музыки. Но в новых условиях своей жизни школы, «ведшиеся по старому римскому преданию», конечно, не могли давать тех же результатов, какие они давали на той почве, где они выросли. Довольно здесь напомнить, что в эпоху империи училища красноречия были школой родного языка или в романизованных странах школою языка, которым воспитанники с раннего детства дома учились владеть, как родным; между тем для юных франков и саксов, лангобардов и бургундов, садившихся за азбуку в какой-нибудь соборной или монастырской школе, латинский язык был мертвым языком, изучение которого при грубости тогдашней педагогики для многих представляло совершенно непреодолимые трудности. Являясь для германских детей чуждыми по языку, латинские классики были для них не менее чужды и по содержанию, так что о прежнем превращении школьной литературы в духовную собственность питомцев школы теперь нельзя было и мечтать. Преподаватели «грамматики» теперь считали задачу свою исполненной блестяще,если ученики их долгими годами занятий приобретали, наконец, искусство сколько-нибудь сносно владеть литературной латинской речью. Не тем была в средние века и риторика, чем была она для Либания. И в римских школах многие воспитанники работали над ней в прикладных целях, стремясь овладеть прибыльным знанием тайн судебного красноречия. Средние же века сделали в этом направлении еще несколько крупных шагов вперед. Применяясь к умственной скудости питомцев, сводя запросы к ним до низшего уровня познаний, без которых церкви немыслимо было существовать, ранняя средневековая школа в риторическом классе не тратила много времени на Квинтилиана, а упражняла юношество главнейшим образом в так называемом dictamen prosaicum, т. е. в искусстве составлять письма, грамоты и вообще акты делового характера. К технике делового стиля при этом присовокуплялась и реальная сторона: дети читали сборники законов, заучивая важнейшие статьи наизусть. Развитию юридического мышления служила преимущественно и третья из свободных наук – диалектика. Что же касается помянутого нами quadrivium, то будет достаточно заметить, что арифметика сводилась к четырем действиям над целыми числами, что геометрия – там, где под именем ее не преподавалась крайне фантастическая география, – заключалась в чисто практических приемах вычисления площади треугольника, четырехугольника и круга и что астрономия уцелела почти лишь в том объеме, который необходим для установления календаря и переходящих праздников. Однако даже в подобном более чем скромном объеме науки эти считались в те времена доступными лишь немногим избранным. «При одной мысли о науках quadrivium'a, – писал св. Бонифаций, – у меня от страха спирается дыхание. Пред ними все науки trivium'a не более, как детская забава». Из редких вообще тогдашних школ только ничтожное количество обладало преподавателями столь головоломных дисциплин, и кто превосходил зараз все перечисленные septem artes liberates, всю эту septemplex sapientia, тот в глазах современников являлся чудом учености.
Но эти «клерикальные» школы, предназначавшиеся почти исключительно для подготовки будущих священно-и церковнослужителей, главнейшею своею задачею должны были; конечно, почитать наставление своих питомцев в истинах христианской веры, преподавание им Св. Писания с надлежащим богословским комментарием? Так это обычно и утверждается в общих культурно-исторических сочинениях: по ходячему взгляду вся школьная работа в средние века имела одну конечную цель – уразумение высшей из книг, Библии. Такое утверждение, однако, смешивая средневековую теорию с действительностью, представляет характер тогдашней школы в глубоко ложном свете. Все перечисленные нами предметы преподавания имели для римской церкви великую цену уже сами по себе – как бы она могла оставаться римской церковью без латинистов и без юристов? – и занятия ими при деревенской дубоватости учащихся, при крайней бедности школ необходимейшими пособиями и неумелости учителей требовали такого невероятного количества труда и времени, что о серьезном углублении в вопросы христианского богословия для подавляющего большинства учащихся не поднимала и вопроса. Школы раннего средневековья были, бесспорно, чисто церковными учреждениями – уже простое уменье читать и писать тогда признавалось за ars clericalis, – но столь же бесспорно и то, что грамотеи-клирики той эпохи были плохие богословы, что в общем они после долголетнего пребывания «под розгой наставника» все же глядели на мир Божий не глазами великих учителей древней церкви, а наивными глазами родной своей деревни. Клирик, создавший в IX веке известную поэму «Спаситель» (Heiiand), по школьному своему образованию стоял далеко выше среднего уровня своих собратьев. А много ли в его стихотворном пересказе евангельской истории осталось от Евангелия? Христос в изображении его – король, который окружен верными ленниками, который им дает награды, крепко стоит за них в бою и т. д., и т. д.
Однако как ни опустился в начале средних веков культурный уровень римской иерархии, но она все же смогла остаться иерархией – она по-прежнему продолжала править духовной жизнью общества. Как бы ни малограмотен был школьник, который рукополагался в священнический сан, но с этого момента он становился ответственным за вечное спасение своих прихожан. Он принимал на себя долг бдительно следить за доброю их нравственностью, причем в главнейшую обязанность ему вменялась борьба с тремя важнейшими «каноническими» грехами: убийством, блудом и идолопоклонством – широкий термин, обнимавший, кроме действительного идолопоклонства, и всякие виды волшебства и суеверия.
А суеверием насыщена была вся атмосфера религиозной жизни раннего средневековья. Его довольно было, как мы видели, и в завоеванной варварами империи; но сила его господства в христианском мире стала совсем иною, когда быстрая перемена религии сразу превратила в суеверие все то, что так долго было для германцев их истинной верой. «Язычество как религия исчезло, но, низведенное на степень суеверия, оно продолжало существовать. Народ отрекся от старых своих богов, но не утратил веру в их власть и силу. Церковь учила проклинать их. Но народ не забывал про их могущество: в Мерзебургских Заклинаниях поминаются друг за другом Бальдер и Вотан, Зингунт и Зунна, Фрея и Волла: теперь, положим, их чурались, но это не мешало их бояться (Merseburger Zauberspriiche – памятник, сохранившийся в записи X века). Мало того, мы наблюдаем в эту пору введенные церковью церемонии, где боги языческие предавались поруганию. Не служит ли это признаком того, что известные симпатии к низверженным властителям мира все еще продолжали жить в народе? Вера в силу языческих богов слилась затем с церковным учением о сатане и демонах и в этом получила для себя самую крепкую опору. Тогда как латинская церковь требовала, чтобы принимающие крещение отрекались от дьявола, во франкской церкви это заменялось вопросом: «Отрекаешься ли ты от лихих духов (den Unholden)» – от всех вражеских сил, будь то демоны или боги. Дьявол, перед которым трепетал народ, теперь теряет всякое сходство с библейским искусителем: он превращается в чисто мифологическую фигуру…
«Наряду с языческими представлениями и, может быть, даже еще более цепко, нежели они, держались и языческие обычаи. Повседневная жизнь была опутана густой их сетью. Вера в рок вела к вере в приметы: о них спрашивали гадателей, но каждый и сам толковал различные случайности как знамения. В родстве с этим стояло деление Дней на счастливые и несчастные: особую важность при этом придавали фазам луны. Из страха перед темными силами родился страх перед волшебством, по воле направляющим действие этих сил к определенной цели. Как на Божьем суде читались особые молитвы и заклятья, чтобы предотвратить возможное перекрестное влияние волшебства, так точно волшебства опасались на каждом шагу и в обыденной жизни. Ему приписывались все беды, которые случались с человеком или его добром, с его скотиной и полями. С видимой непоследовательностью, но совершенно понятным образом люди, проклиная колдунов, стремились в то же время таким же волшебством предохранять себя от волшебства. Человек охранял свою жизнь, навешивая на себя амулеты; он оберегал свои нивы, ставя на них шесты с привязанными лоскутами бумаги; колокола получали крещение, чтобы звон их мог предотвращать град, и против засухи применялось одно совсем уже удивительное средство. Слово и песня, травы и камни, священнейшие и омерзительнейшие предметы – все шло в дело, чтобы околдовать окружающих. Особенно болезнь и смерть побуждали испытывать силу волшебства. Целебные травы собирались с нашептываниями. Чтобы вылечить больного ребенка, мать клала его на очаг или на крышу, а отец проползал через вырытый в земле ход, который он потом затыкал терновником. Дом, где лежал покойник, охраняли, сжигая хлебные зерна. И над самим покойником окружавшие пели заклинания; дикими шутками стремились они разогнать страх перед смертью» (A. Hauck, Kirchen-geschichte Deutschlands, II, 756-61).