Вечный огонь
Шрифт:
Вот и Игнатий Андреевич решил – а ну как дойдет?.. Минск, до востребования. Наверняка сын, если он там, ходит на почту. Наверняка проверяет, нет ли корреспонденции на его имя. Пусть и похоже на бутылку, которую бросают с письмом в море, а все же и у таких писем есть читатели. Шимкевич снова вздохнул, взял карандаш, придвинул открытку.
«…Выше Храма – место упокоения, – это слово он подчеркнул, – от начала пребывания 21 декабря 23 г. по сей день погребено 9 человек за 3 года. Буду рад, если получишь этот вид. Пришлю и другие виды. Целую тебя, мой дорогой сынок. Если служишь Отечеству – служи честно».
Он помедлил и дописал последнюю фразу, уже о себе: «Вот где придется умереть».
Встал и похромал из своей прохладной
Не знал Игнатий Андреевич, что открытка, отправленная им из Болгарии хмурым декабрьским днем 1926 года, круто изменит жизнь того, кому она была адресована – Владимира Игнатьевича Шимкевича.
В жизни Владимира Шимкевича много чего успело произойти с того июльского дня 1919-го, когда мы оставили его в окопах недалеко от Минска. После того как Красная Армия оставила город, полк Шимкевича перебросили на южный фронт, против Деникина. И тут же Владимира отстранили от командования. Командиром назначили совсем молодого парнишку, из бывших рядовых, коммуниста. Куроедов, оставшийся комиссаром полка, так объяснил Шимкевичу происходящее перед отъездом на фронт:
– Тут, Владимир Игнатьевич, политический момент. Ты ж бывший капитан, понимать надо… К тому же в 17-м в ударном батальоне служил. А ну как к корниловцам перебежишь? Однополчанина какого встретишь – и привет, а пятно будет на всей дивизии. Слыхал, как в 55-й начштаба к белым перешел? То-то и оно. Так что не обижайся.
Такое отношение оскорбило Владимира, резануло по сердцу, тем более что он знал – большинство краскомов на должностях от комбата и выше служили в старой армии, и в немалых чинах. Но приказы не обсуждают. Он замкнулся и целиком сосредоточился на службе. Запасной полк, стоявший в Туле, готовили усиленно, ходили слухи, что передовые части Добровольческой армии рвутся к Москве с нешуточной скоростью. «Может, и Павел среди них? – думал Владимир. – Жив ли? Да и вообще смог ли он пробраться на Дон?» Встретились бы сейчас – бросились бы в объятия? Или же бросились бы друг на друга с кулаками?.. На Орел наступала Марковская дивизия, названная в честь того самого генерала Маркова, который летом 17-го предлагал Владимиру службу в штабе фронта. Как все перепуталось, страшно, необъяснимо перепуталось в этой жизни…
Жили в Туле в маленьком домике, окнами выходившем на кремль. Отношения в запасном полку были сухие, официальные: из офицеров был только начальник штаба, бывший капитан Потте, другие – выпускники уже советских военных курсов, общего не было с ними ничего. Варя сразу же устроилась работать в местный лазарет. Бойцов туда привозили из-под Орла и Курска. В Туле Витюшке исполнилось два годика. В свободное от службы время гуляли с ним по кремлю, ходили рыбачить на Упу – речушку, которая делит Тулу пополам.
Потом добровольцев отбросили назад на Украину, но в Туле Владимир и Варя провели еще несколько месяцев. Только в июне 1920-го Шимкевичу снова неожиданно дали под командование – нет, не полк – батальон в свежем, необстрелянном полку, и вперед, освобождать Белоруссию. В первом же бою комполка был убит, Владимир взял командование на себя, шли трудно, но теснили поляков крепко. 11 июля 1920-го освободили Минск. Наши пошли дальше, а Владимира снова попридержали в тылу, сначала в Полоцке, потом, когда подписали окончательное перемирие, перевели в Минск. Там же объявился и Семен Куроедов, которого Владимир был искренне рад видеть. Даже обнялись при встрече. Семен сбрил свою всегдашнюю бороду, отчего помолодел лет на десять, а левую руку держал немного неестественно, кривовато.
– Под Орлом, – объяснил он неохотно, – когда они танки на нас пустили. Знаешь, как страшно – ползет такая огромная дура!.. Но ничего, трехдюймовку на прямую наводку выкатили, и всего делов… – Куроедов хлопнул Шимкевича
по плечу и неожиданно добавил: – А я ведь, знаешь, по тебе соскучился, командир.– Что так? – засмеялся Владимир.
– Да ведь как, – замялся Семен. – С этим комполка новым толком и поговорить ведь не о чем было. Одна радость – коммунист! А в башке ветер, образования – с гулькин нос, военного – совсем никакого. А с тобой сам обтесываешься, учишься. Я вон до сих пор помню, что такое пон-дю-тет, – с трудом произнес он. – А чего? А того, что ты мне как-то рассказал. Так что вместе будем готовиться к грядущей битве с всемирной буржуазией.
В мае 1921-го расформировали 16-ю армию, с которой столько связывало. Фронт сокращали – оставили в его составе только 4-ю Смоленскую, 5-ю Витебскую и 8-ю Минскую стрелковые, 11-ю кавалерийскую дивизии (она вскоре ушла на Туркфронт) и 55-ю отдельную стрелковую бригаду. Начались чистки командного состава. В каждой дивизии создали аттестационную комиссию, оставляли на службе только самых проверенных и заслуженных командиров.
Конечно, Владимир волновался, когда шел на заседание этой комиссии. И лица сидевших за столом показались ему недружелюбными и придирчивыми. Начдив, комиссар дивизии, особист да еще какой-то, как говорили, проверщик из Москвы. Со стены, из рамочек, тоже недоброжелательно смотрели Ленин и нарком военных сил Троцкий. Вот сейчас, сейчас особист скажет «Ага, бывший офицер?..»
Не дав волнению проявиться на лице, Шимкевич четко козырнул, представился как положено:
– Товарищ начдив, комполка Шимкевич для прохождения аттестации прибыл.
Присутствующие переглянулись, обменялись шепотом. И вот уже сразу встали, одергивая рубахи:
– Товарищи командиры и комиссары!
В руках у начдива оказалась бумага с машинописью и красная коробочка.
– За проявленные смелость и мужество при защите социалистического Отечества от белопольских банд командир стрелкового полка Рабоче-Крестьянской Красной Армии Шимкевич Владимир Игнатьевич награждается орденом Боевого Красного Знамени. – Начдив густо кашлянул, вышагнул из-за стола вперед: – От имени и по поручению Реввоенсовета Республики позвольте вручить вам, товарищ Шимкевич, вашу награду.
Владимир растерянно взглянул на красную коробочку.
– Служу трудовому народу, – наконец всплыли в памяти нужные слова.
– Вот так и служите, – усмехнулся начдив, возвращаясь за стол. – Ну что, начнем аттестацию?
Прошла она без сучка и задоринки…
Куроедов аттестацию тоже прошел. Правда, ордена ему не дали, зато направили сразу в два военвуза – Высшую инструкторскую школу в Смоленске, а оттуда в могилевский Университет имени 16-й армии. Осенью 1922-го он вернулся в полк, которым командовал Шимкевич.
Дислоцировался полк в Минске. В течение 1922–1926 годов из него так или иначе вычистили почти всех бывших офицеров старой армии, вместо них приходили молодые ребята с Могилевских пехотных, Полоцких и Витебских командных курсов. Большинство из них были направлены на учебу по партийной и комсомольской линии. Работать с ними Владимиру было поначалу трудно. Молодежь знала, что он из офицеров, и чуть ли не в лицо высказывала пренебрежение. Мудрое решение подсказал Куроедов:
– А чего это ты, Владимир Игнатьевич, свое Красное Знамя не носишь?
Шимкевич запнулся. Он и сам не знал, почему не привинчивает к рубахе законный боевой орден. К тому же других наград в СССР не было, слово «орденоносец» – высшая похвала, которую можно услышать в свой адрес. Но, может быть, именно это и мешало ему носить свою награду. Он-то привык к другим орденам, старым, которые воспринимались всеми почти как обыденность. Исключением был «Георгий».
– Так ведь Георгия за что давали? – терпеливо разъяснил Семен. – За храбрость в бою. И Красное Знамя – тоже. Так что смело носи. – И пригрозил в шутку: – Чтобы завтра же надел, понял?! Проверю, имею право!