Вечно влюбленные
Шрифт:
Пробормотав нечто среднее между проклятием и мольбой, Николае наконец оторвал ее от себя. Черные глаза его сверкали от страсти, он с трудом дышал.
– Несомненно, ты самая соблазнительная штучка, что я встречал в своей жизни, к счастью или к несчастью, - глухо произнес он.
– Едва только я касаюсь тебя, как меня охватывает пламя, а если я не касаюсь тебя, не целую, не держу в объятиях, я только и думаю о том, чтобы сделать это. Ты колдунья!
– Он запечатлел крепкий быстрый поцелуй на ее губах, которые еще болели от прежнего поцелуя.
– Я не могу остаться, поскольку у меня на этот вечер другие планы, но я вернусь как можно быстрее.
– Ник с сожалением улыбнулся.
– Наверное, это будет после
Все еще одурманенная поцелуями, Тесc затуманенным взором смотрела на него, пока вдруг до ее сознания не дошло, что ему предстоит отчаянное, опасное дело. Если эти наглые контрабандисты - безумные, дикие головорезы, а в этом она не сомневалась, - значит, его жизнь будет в опасности? Что случится с ним, если они обнаружат, что он шпионит за ними? Что, если они убьют его?
Тесc охватил страх. В груди ее боролись противоречивые чувства.
– Будьте осторожны!
– хрипло сказала она.
– Вы ведь не станете глупо рисковать? Вы не...
– она болезненно сглотнула, - не позволите им причинить вам вред?
Ее слова и очевидная тревога затронули некие глубинные чувства в Нике. Никто, кроме, пожалуй, бабушки, никогда о нем не тревожился. На его красивом лице отразилась нежность: он привлек ее к себе, убаюкивая, как ребенка.
– Нет, дорогая, не позволю.
– Он коротко поцеловал ее в голову и пробормотал:
– На сей раз я чувствую, что никакой риск не заставит меня...
– Он улыбнулся.
– Поверь мне, шалунья, я не позволю какому-то контрабандисту не пустить меня в твою постель!
– Он снова поцеловал ее и, накинув на себя плащ с пелеринами, ушел.
Тесc уставилась на пустой проем, в котором растворился Ник.
Что с ней происходит? Как получилось, что этот приводящий ее в ярость обманщик смог за какие-то два дня так перевернуть ее жизнь?
Отчего простое его присутствие делает ее счастливой? А когда его нет, она чувствует себя опустошенной и покинутой? Почему случилось так, что, хотя она ругает его и думает, что ненавидит, сама мысль о том, что ему грозит опасность, наполняет ее ужасом? Она ведь наверняка не стала бы беспокоиться о каком-нибудь звере!
Николаc хмуро правил лошадьми под непрерывным дождем.
Думы его на удивление были схожи с размышлениями Тесc. Он спрашивал себя, что же такое было в этой Долли, от чего кровь начинала быстрее течь в жилах, а сердце бешено биться. Он никогда раньше не испытывал ничего подобного ни к одной женщине! Кроме тех безумных и безмятежных дней, когда он уверил себя, что любит Мэрианн... Ник еще больше помрачнел.
Подавив проклятие, он отбросил мысли о загадочной шалунье, от которой только что ушел, и стал думать о предстоящем вечере. Хотя его не очень тянуло в усадьбу, но он не мог этим утром отказать бабушке, когда она настойчиво попросила его, чтобы он обедал сегодня дома. Она пригласила несколько своих добрых друзей на импровизированный обед в честь возвращения Николаcа в графство. Шербурн поморщился: он сомневался, что приедут многие из друзей бабушки, но готов был биться об заклад, что молодые леди, о которых упоминала бабушка, прибудут наверняка!
Немного позже он, высокий, учтивый, стоял возле бабушки, наклеив холодно-вежливую улыбку, и приветствовал гостей. По его красивому лицу невозможно было прочитать, что творилось за этим любезным фасадом. Съехались все: лорд и леди Спенсер, их сын и дочери; адмирал Броунелл, его жена, оба их сына и дочь Джейн; Джон Фрэмптон, сквайр, и его друг из Лондона, Эдвард Дикерсон. Атина тоже присутствовала, сопровождая чуть ли не сочувствующим взглядом темных глаз каждое движение брата. "Да, - угнетенно подумал Николаc, - похоже, вечер будет долгим".
Вечер оказался длинным и тягостным, как
того и боялся Николае. Когда его не развлекали сдержанными улыбками и хихиканьем юные леди под косыми взглядами их родителей, он оказывался в середине целого табуна пылких молодых людей, которые забрасывали его вопросами о сэре Уэллесли и о войне с Бони на полуострове.Николаc вышел в отставку уже около года назад и возвратился в Англию, но, несмотря на то что сообщаемые им сведения устарели на несколько месяцев, для джентльменов, похоже, это не имело значения, и даже лорд Спенсер и адмирал Броунелл ловили каждое его слово. Поначалу Нику это было приятно, но вскоре начало утомлять, и он уже пожалел, что не прислушался к внутреннему голосу и не сказал бабушке, что у него на этот вечер были иные планы.
Однако он не мог не признать, что у него имелись и скрытые помыслы. Поэтому он положительно откликнулся на откровенное сватовство Паллас. Сегодня ему представится возможность увидеть Джона Фрэмптона и молодого Роберта Броунелла, дальше он решит, как использовать информацию Паллас, уяснит для себя, насколько эти типы связаны с контрабандистами, а заодно и разберется, кто выдает французам жизненно важные тайны!
Было очевидно, что Роберт, смуглый задумчивый молодой человек лет двадцати четырех, вполне мог бы примкнуть к кавалерийскому полку, как он страстно того желал. Николаc внимательно наблюдал за ним, после того как дамы покинули столовую, а джентльмены остались наслаждаться сигарами и портвейном. Ник допускал, что Роберт, скучающий и неугомонный, полный юношеского воодушевления и высоких помыслов, запертый в деревне, где ему нечего было делать, вполне мог принимать участие в шальных вылазках Фрэмптона. Второй сын Броунелла, Джереми, был изнеженным юношей, на два года моложе Роберта. Судя по затейливым складкам его накрахмаленного шейного платка и смело расшитому белому жилету, можно было предположить, что больше всего сей отпрыск стремился взять штурмом компанию лондонских денди. Похоже, Роберт испытывал к Джереми великое презрение: пока говорил младший брат, он все время кривил губы, ибо разговор вертелся в основном вокруг фасонов и покроя одежды.
Глаза Николаcа перемещались вдоль стола, перескакивая с круглой лысой головы адмирала Броунелла на изящную, элегантную седовласую голову леди Спенсер и задерживаясь на мгновение на дерзком ястребином лице сквайра. Джон Фрэмптон больше напоминал своего покойного отца, нежели свою милую мать: волосы у него были темно-каштановые, губы - полные, словно он на кого-то дулся, а темно-синие глаза - неспокойные, бегающие. Несмотря на модный наряд, в нем было что-то вульгарное, и Николаc без труда мог представить его ранним утром в окрестностях в компании худородных контрабандистов или сопровождающих его драгун.
Его друг Дикерсон был такого же пошиба. Лениво оглядывая обоих Дикерсона и Фрэмптона, дружелюбно беседовавших с младшими по возрасту гостями, Николаc спрашивал себя, почему они теряют время на буколических холмах Кента. Судя по облегающим камзолам, белым модным шейным платкам, было похоже, что оба интересуются спортом: их разговор вертелся вокруг Татерсола, где встречались торговцы лошадьми и заключались пари о скачках; матчей по боксу, проводимых в Файвз-Курт. Почему же Фрэмптон и его друзья зарыли себя в этой глуши?
– Послушайте, Шербурн, прекрасно, что вы решили провести зиму дома, сказал адмирал Броунелл, прерывая размышления Николаса.
– Может, из-за вашего присутствия проклятые "нелегалы" не будут так самоуверенны! Вы знаете, - гневно добавил он, - прошлой ночью у них хватило дерзости забрать трех моих лучших гунтеров <Гунтер - охотничья лошадь.>, чтобы переправить свои товары. Наглецы!
Высказывание адмирала вызвало временное затишье. Молчание нарушил Линдси, сын лорда Спенсера. Взглядом своих голубых глаз он напоминал испуганного олененка.