Чтение онлайн

И чародей, явившийся в мертвый город, поднял со стола старинный том. Здесь, в этом оплоте высокого волшебства, было немало такого, за обладание чем иной маг не пожалел бы и жизни. Но тот, кто пришел с востока, миновав бескрайние пустоши, покрытые вечным льдом, взял лишь одну книгу, и ничего более. Он научился быть скромным в желаниях, и сейчас одно из таких желаний исполнилось. А большего этому человеку было и не нужно.

Никто, пожалуй, ныне не смог бы понять истинной ценности этого ветхого тома, страницы которого были испещрены аккуратным мелким почерком того, кто вот уже тысячу лет, как умер, оставив после себя однако же, долгую память. О нет, в этой книге невозможно было найти формулы могущественных заклятий, здесь вовсе не было ни слова о магии, о ее сути. И, тем не менее, это был ключ к могуществу, попросту невообразимому, кончик путеводной нити, что могла привести к власти.

– Найди то, что древний

чародей защищал ценой собственной жизни, маг, - негромко молвил рыцарь.
– Сделай это, и я осыплю тебя золотом. Ты станешь по праву называться самым могущественным волшебником во всем изведанном мире, став по правую руку от моего трона.

Маг коротко кивнул, мысленно уже готовясь вновь отправиться в путь. Ему предстояло совершить путешествие на восток, преодолев тысячи лиг и подвергшись множеству опасностей. Но он был готов к этому, однако, не ради золота или любой иной награды. Власть, абсолютная власть, двигала им. Но пока истинные чувства и мысли неприметного человечка должны были оставаться тайной. Предстояло еще свершить очень многое, прежде чем заветные мечты воплотятся в жизнь.

– Да, господин, я найду это, пусть даже придется отправиться на край земли, - произнес маг, глаза которого зажглись странным блеском. И намного тише, так, что не мог услышать даже стоявший в двух шагах от него рыцарь, добавил спустя мгновение: - И тогда ты и все те, что мнят себя владыками земными, преклонятся перед моей мощью.

Небо над долиной неторопливо катившего на закат свои воды Эглиса было в эту ночь ясным, и сотни звезд, раскатившиеся бриллиантовой россыпью по пронзительно-черному своду, бесстрастно взирали с недосягаемой высоты на землю. И словно их отражение в огромном зеркале, мерцали, перемигиваясь со звездами, десятки костров, усеявших голые холмы, с юга окаймлявшие реку. Обычно безлюдный край, холодный, неприветливый, а порой и смертельно опасный для чужаков, в эту ночь был полон жизни. Вокруг каждого из множества костров сидели или лежали, кутаясь в шерстяные плащи, и ближе придвигаясь к огню, пришедшие с полудня люди. Для четырех сотен мужчин, сильных, здоровых, по большей части еще весьма молодых, эта ночь, проведенная вдали от родного дома, могла стать последней в их жизни. Четыреста человек, не своей волей оказавшиеся здесь, в этой промерзшей пустоши, готовились на рассвете встретить свою смерть.

Возле одного из костров, расположенного на самом краю лагеря, расположились четыре человека. Было холодно, порывы ледяного ветра, дыхание пробуждающейся зимы, как говорили в этих краях, налетали с далеких северных гор, и потому мужчины, чтобы согреться, садились ближе к огню, с веселым треском пожиравшему подбрасываемые ветки сухостоя. Здесь было очень мало лесов, и только невысокий кустарник, бурно разраставшийся в укрытых от ветра лощинах, служил источником топлива. Поэтому развести жаркий огонь было весьма непросто, и мужчины спасались от стужи, передавая по кругу кожаную флягу, распространявшую вокруг себя терпкий запах вина. Драгоценного напитка, выданного по приказу командира небольшого отряда, как раз должно было хватить, чтобы согреться, но явно не доставало для того, чтобы хоть малость захмелеть. Четверо здоровых, крепких воинов были привычны к выпивке, а потому нисколько не опасались того, что от дара виноградных лоз из жаркого полуденного края их рука станет не такой твердой, а глаз - менее острым, чем должно для грядущей битвы.

Мужчины, удобно расположившиеся вокруг костра, и постепенно переставшие замечать порывы холодного ветра, заставлявшего забыть о том, что на юге уже минула середина лета, знали, что могут не дождаться следующего вечера, но сейчас они не думали об этом. Кто-то уже настолько свыкся с мыслью о смерти, сам не один раз обрывая чужие жизни, и потому твердо зная, что однажды подобное произойдет и с ним, что не придавал предстоящему бою ни малейшего значения, положившись на волю судьбы. Иные же, хотя для них все это было в первый раз, старались не выказать свои чувства перед старшими товарищами.

– А вот, помню, как-то ходил я против корханцев, - немолодой уже, но еще по-прежнему сильный воин, седовласый богатырь, способный, пожалуй, голыми руками свалить медведя, похвалялся былыми своими подвигами, в такт словам размахивая флягой, в которой еще соблазнительно плескалось вино.
– Служил я тогда в Дьорвике, что на юге, в пограничной страже. Степняки в ту пору решили устроить набег, собрались с силами, да и перешли границу. А какая там граница? Равнина, гладкая, что твой стол, для всадников сущее раздолье. Нас тогда было сотни полторы, а из Корхана пожаловало едва ли не полтысячи гостей. Нечего было и думать, чтобы эту орду встречать на границе, обошли бы нас стороной, и давай поселки жечь, пока мы там стоим.

И командир наш, воин опытный, немало схваток прошедший, решил, хоть такого приказа и не было, отступить к реке. Головой своей рисковал, ясное дело, ведь ошибись он, пропусти врага, живо на плаху бы бросили. В Дьорвике дисциплина в войске железная, а все потому, что тамошний король слуг своих возвышает не за голубую кровь, а за верность и доблесть в бою, - наставительно молвил седой ветеран.
– Всякий может стать полководцем, но уж коли признали тебя, не смей ослушаться воли старшего. Карают там сурово, и не важно, землю твои предки пахали, или во дворцах жили, с серебра да золота яства вкушали.

Воин высморкался в два пальца, а все прочие терпеливо ждали продолжения истории. Рассказчик, однако, не спешил. Он помолчал несколько мгновений, должно быть, вернувшись во времена своей молодости, когда жизнь казалась проще и ярче.

– Ну вот, отошли мы, значит, от границы к реке, там мы и встали, напротив бродов, решили степняков дожидаться, - наконец нарушил молчание старый воин, словно внезапно заметивший заинтересованные взгляды своих товарищей, не решавшихся поторопить ветерана, но желавших узнать, чем закончились те давние события.
– Вдоль берега кольев натыкали, ловчих ям даже накопали. Словом, подготовились к встрече, как смогли. И действительно поперли корханцы точно на нас. Полезли в воду, из луков стрелять принялись, а течение сильное, хоть и мелко, а коней с копыт сбивает. Да и мы тоже не дремали, известное дело. Пока они в воде барахтались, из самострелов да луков мы их там, что куропаток, набили. Пожалуй, с сотню степняков мы положили, а сами едва дюжину бойцов потеряли. Повертелись корханцы на том берегу, повизжали, саблями помахали, да и двинулись обратно в степь.
– Словно только сейчас обнаружив у себя в руках сосуд с драгоценным напитком, воин сделал добрый глоток, довольно крякнув, и степенно утерев ладонью седые усы, спускавшиеся до середины груди.

– Эх, кабы и нам так завтра, - протянул молодой парень по имени Ратхар, сидевший по левую руку от рассказчика. Он не отрываясь, смотрел на старого воина, жадно ловя каждое его слово, и в широко открытых глазах парня метались сполохи костра.
– Правда, здорово было бы, дядька Аскольд?

Юноша, которому едва исполнилось восемнадцать зим, был не столь привычен к крепкому вину, как его товарищи, а потому уже немного захмелел, и речь его стала немного несвязной. Да и волнение перед битвой, для него первым настоящим боем, давало о себе знать.

– Двинулись они, значится, в степь, отошли от границы лиг на полста, - продолжал, словно и не расслышав слов Ратхара, тот, кого называли Аскольдом, - покружили, сделали добрый крюк, да и вернулись, только севернее того места, где мы их первый раз встречали. Покуда стража дьорвикская спохватилась, вырезали подчистую пять селений, да с сотню душ в полон увели. Снарядили за ними погоню, и я, старый, там был, да разве ж сыщешь, поймаешь ли степной ветер? Что с теми полонянами стало, мне неведомо, но мыслю, продали их в Шанграских горах. Мы же в тот раз со зла налетели на становище какое-то, всех, кого там нашли, порешали, да и вернулись к себе.
– Старый воин, десятник, под началом коего ныне служил и Ратхар, и прочие, что слушали сейчас рассказ о былых походах, в сердцах сплюнул, отвернувшись от огня. Он был родом из Гарда, а потому почитал огонь превыше всего, никогда не оскверняя его, и не допуская, чтобы такое случилось у него на виду.
– Эх, вспомнить сейчас стыдно, ведь детей малых конями топтали, баб на копья вздымали, а думали, будто месть мстим!

– Так война ведь, десятник, - развел руками другой воин.
– Чего тут жалеть?

Это такой же юнец, как и Ратхар, тоже русоволосый и белокожий. Они были похожи, точно братья, только глаза его были не серыми, цвета стали, а карими. И сколь схожи они были с Ратхаром внешне, настолько же похожей была буря чувств, кипевшая в глубине души каждого из них, и стыдливо скрываемая от старших товарищей.

Для парня по имени Скарт это тоже был первый поход, и он грезил о подвигах, славе и богатой добыче, но мысль о смерти, которая избирает своих жертв, невзирая на то, молоды они, или стары, искушенные то воины или неумелые сопляки, не оставляла его весь минувший день.

– Война, малой, это когда ты грудь на грудь с равным в поле рубишься, а когда баб с пацанятами мечом сечешь - это не война, а убийство, - тяжело вздохнув, ответил Аскольд, и под взглядом старого рубаки Скарт потупился.
– Коли хочешь знать, что есть война, лучше Кайдена спроси.

Десятник кивком указал на молчавшего доселе четвертого воина, сидевшего на корточках в стороне от огня, и, кажется, задремавшего. В отличие от юношей, переполненных волнением, пусть и тщательно скрываемым даже от самих себя, и уж подавно, от всех прочих, он старался использовать оставшееся до рассвета время с толком, набираясь сил.